Jing Wei Qing Shang | В огне войны противоречивые чувства увядают

— Ци Янь.

Услышав голос принцессы, Ци Янь вздрогнула. Её сердце сжалось. Только справившись с испугом, она наконец смогла ответить:

— Ваше Высочество?

— Лучше поспи сегодня на кровати. Считай это наградой за то, что ты доставил меня обратно в поместье.

— Ваш подданный может спать и на кушетке...

— Да как можно спать без одеяла? Давай быстрее! Наше Высочество устали.

— Хорошо.

Ци Янь поднялась и выставила руки перед собой, чтобы на ощупь добраться до кровати, но Наньгун Цзиннюй схватила её за запястье:

— Я помогу.

— Спасибо, Ваше Высочество.

Они улеглись. Наньгун Цзиннюй устроилась на середине кровати:

— Просто спим.

Когда принцесса договорила, она почувствовала, что эти слова прозвучали несколько странно и поэтому, чтобы скрыть своё смущение, повернулась к Ци Янь спиной.

— Хорошо, — сказала Ци Янь, спокойно лёжа на краю кровати. Та была настолько большой, что между ними с Наньгун Цзиннюй с лёгкостью могли бы уместиться ещё два человека.

Совсем скоро дыхание третьей принцессы выровнялось — противиться сну было за пределами её возможностей.

А вот сердце Ци Янь полнилось тревогой, поэтому спать та совсем не могла.

Люди, рождённые в степях, от природы обладали обострёнными чувствами, а Ци Янь была даже более восприимчивой, чем обычные степняки.

С тех пор, как её нога ступила на земли царства Вэй, Ци Янь просчитывала каждый свой шаг и всегда была настороже. Однако она и заметить не успела, как в какой-то момент ослабила свою бдительность рядом с Наньгун Цзиннюй!

Она позволяла себе такое только с её родителями, Сяоде и Баином...

Нет! Всё вовсе не так, как кажется. Она просто слишком глубоко погрузилась в свои раздумья, вот так и вышло. Ничего серьёзного.

В комнате было совершенно темно, поэтому красный дворцовый фонарь за окном сразу же бросался в глаза.

Это напомнило ей о словах, произнесённых Наньгун Цзиннюй, когда та загадывала свои желания: «Раз уж ты так сильно страшишься смерти, то так и быть, Наше Высочество загадают желание за тебя»‎...

Из крошечной ранки на её сердце вновь засочилась свежая кровь: старый вор Наньгун Жан, его девять сыновей и три дочери — даже смерть их вместе взятых не сможет искупить все те реки крови, что были пролиты племенем Тэнгри. Она просто не в праве пощадить их!

Раньше при мыслях о мести Ци Янь никогда не испытывала ни капли колебаний, но с тех пор, как они с Наньгун Цзиннюй стали жить под одной крышей, в её сердце что-то переменилось. Пока Ци Янь просчитывала, как же ей стоит воспользоваться принцессой, та предлагала ей свою сердечную дружбу, раз за разом выказывала искренние доверие и всегда отвечала добром на добро! От этого Ци Янь становилось тошно.

Лучше бы Наньгун Цзиннюй была гордой и неприступной и обращалась с ней, как со своим слугой.

Однако, как назло, статус фумы вынуждал Ци Янь поддерживать доверительные и тёплые отношения с Наньгун Цзиннюй. В нынешнем положении она могла добиться своих целей, только заполучив доверие принцессы

Но назад пути уже не было, и разрубить этот гордиев узел теперь стало невозможно.

— Ваше Высочество?

Ответа не последовало.

Ци Янь сжала рукой парчовое одеяло, а её губы изогнулись в молчаливой улыбке.

Ваше Высочество, прежде чем я убью Вас собственными руками, я буду относиться к Вам так же искренне, как и Вы относитесь ко мне.

Ци Янь была достаточно умна, чтобы понять, какое чувство крылось за её размышлениями: она начинала жалеть дочь своего врага. Вплоть... вплоть до того, что в её голове даже промелькнула мысль сохранить принцессе жизнь.

Угрызения совести и стыд, которые она испытала, когда вспомнила о своей семье и землях степей, разрывали её сердце на части — такое желание было непростительным преступлением по отношению к ним.

Её люди были обращены в рабство царством Вэй, ходили в лохмотьях вместо одежды и страдали от голода. Им приходилось каждый день заниматься изнурительной работой и терпеть жестокое обращение от надсмотрщиков. Даже если их забивали до смерти, то никто и не думал искать за них справедливости. Трупы в любом случае кучей сбрасывались в ямы — хоронить их просто не считали нужным...

В царстве Вэй люди степей были всё равно что скот — их разве что нельзя было есть.

Ци Янь как будто бы вживую увидела, как её люди, обращённые в рабов, рядами стоят перед ней. Их горящие яростью янтарные глаза были прикованы к ней, и во всех них читалось немое осуждение её «милосердия» к дочери врага.

Лицо Ци Янь покрылось холодным потом. С выражением крайнего страдания она сжала руку на сердце: её душевные муки будто изливались изнутри и переходили в физическую боль.

Она свернулась калачиком и крепко стиснула зубы, чтобы сквозь них не смогло просочиться ни звука. А Наньгун Цзиннюй всё так же мирно спала рядом с ней.

***

Императорский дворец.

Наньгун Жан посетил дворцы всех своих наложниц, а затем в одиночку вернулся во дворец Ганьцюань.

Несмотря на все просьбы высочайшей наложницы Хуэй, Наньгун Жан так и не остался у неё на ночь.

Сегодня был канун Нового года, и, согласно дворцовым обрядам, император должен был провести ночь вместе с императрицей.

Как ни взгляни, высочайшая наложница Хуэй была идеальна: крайне хороша собой, рано вошла в императорскую семью, показала себя вежливой и здравомыслящей женщиной, так ещё и подарила императору двух сыновей. Казалось, что она была идеальной кандидатурой на роль императрицы.

Но Наньгун Жан решил, что другой императрицы у него никогда больше не будет.

Он породнился с родом Ма ещё в молодости, когда его собственный род Наньгун был обыкновенной безвестной семьёй. И так как его невеста была первой законнорожденной дочерью большого и влиятельного рода Ма из Лундуна [1], замужество с человеком из семьи Наньгун, естественно, понизило её социальный статус.

[1] 陇东 lǒngdōng — Лундун. 陇 — сокращение названия провинции Ганьсу; 东 — восток. Реальное географическое название: в настоящее время Лундун охватывает зону двух городских округов провинции Ганьсу: Цинъян и Пинлян.

Когда Наньгун Жан стал мужем дочери рода Ма, он был всего лишь сюцаем [2]. И именно благодаря тому, что эта женщина добровольно пожертвовала ему своё щедрое приданое, он смог построить успешную карьеру. По сути, те статус и положение, которыми Наньгун Жан обладал сейчас, можно было спокойно считать частичной заслугой дочери рода Ма.

[2] 秀才 xiùcái — сюцай, студент. Неофициальное разговорное название шэнъюаня (生员) ― первой из трёх учёных степеней в системе государственных экзаменов кэцзюй при дин. Мин и Цин.

А остальные женщины? Кто из них обратил бы внимание на Наньгун Жана до того, как он женился на дочери влиятельного рода? Где были они все, пока он был безвестным и никому не нужным сюцаем?

У него никогда не будет новой императрицы, что бы ни говорили придворные чиновники.

Когда истекут его дни, Наньгун Жана, конечно же, похоронят в том же месте, где уже спит вечным сном дочь рода Ма. В императорской усыпальнице замрёт тишина, и они снова останутся только вдвоём — муж и жена. Точно так же, как когда они были молоды. Точно так же, как в их брачную ночь. Точно так же, как когда он дал обещание стать первым министром императора.

Всё, чего он когда-либо хотел, — это вновь жениться на дочери рода Ма в следующей жизни, состариться вместе с ней и оберегать её до конца своих дней; и всегда сожалел лишь об одном — что Цзиннюй не родилась мальчиком. Случись бы так, его бы ныне не мучило столько тревог.

Что касается остальных женщин в его окружении, то их всех можно будет похоронить в усыпальнице императорских наложниц. Пусть так и продолжают строить там козни друг против друга.

Наньгун Жан молча вошёл в свои покои. Ему был уже пятьдесят один год, поэтому его спина начинала сутуливаться.

Император отдал повеление Сыцзю, и тот удалился из спальни, но уже через минуту вернулся обратно, держа в обеих руках парчовую шкатулку.

Он преклонил колени перед Наньгун Жаном:

— Ваше Величество.

Наньгун Жан взял шкатулку в руки и открыл её, чтобы увидеть внутри аккуратно сложенный кусок шёлковой ткани. Развернув свиток, он увидел на нём подробную запись каждой фразы и каждого действия Наньгун Цзиннюй после ухода с дворцового банкета.

Наньгун Жан снова и снова просматривал эти описания, и по его лицу можно было понять, что он был очень тронут увиденным. Дочитав, император самолично подошёл к дворцовому фонарю и сжёг шёлковую ткань дотла.

— Сыцзю.

— Ваш раб слушает.

— Прикажи дворцовым служанкам и извозчику, сопровождавшим Цзиннюй, молчать.

— Понял.

— Об остальном... поступали ли известия от посланных Нами людей?

— Сообщаю Вашему Величеству, что эпидемия первого года Цзинцзя опустошила округ Цзиньчжоу. Все родственники фумы принцессы Чжэньчжэнь погибли. Возможно, и есть те, кто избежал смерти, но их местонахождение неизвестно. Стоит ли продолжать расследование?

— Не удалось ли выяснить что-то о жизни Ци Яня до его четырнадцатилетия?

— Отвечаю Вашему Величеству: очевидно, что господин фума вместе с его родителями покинул свой дом, ища спасения от разразившегося в родных краях бедствия. Впоследствии вся его семья заразилась чумой и по дороге неудачно столкнулась с бандой головорезов. Господину фуме повезло: его спас некий отшельник, бывший, как нам известно, человеком больших талантов. Этот отшельник забрал фуму в горы, где стал обучать того наукам и искусствам, и занимался его образованием вплоть до четырнадцатилетия фумы.

— Человек больших талантов? Фума не говорил, кем именно он являлся? Где он жил? Сколько ему было лет? Мужчина это или женщина?

— По-видимому, этот человек уже отошёл в мир иной. Остальные подробности пока неизвестны.

— О? Его уже нет в живых...

— Да.

— Завтра лично съезди в Министерство церемоний. Там тайно раздобудь и просмотри сочинения Ци Яня для осеннего, весеннего и дворцового экзаменов.

— Слушаюсь.

Во время дворцового экзамена Наньгун Жан внимательно прочитал лишь несколько сочинений, принадлежащих сыновьям из влиятельных родов. А среди экзаменующихся, происходивших из бедноты, он просто выбрал несколько кандидатов с наиболее красивым почерком и без особых размышлений назначил их на должности.

Почерк Ци Яня был наиболее изящным среди них. Наньгун Жан лишь бегло просмотрел его сочинение, и как только увидел, что тот родился в округе Цзиньчжоу, сразу же назначил его таньхуа.

Округ Цзиньчжоу очень сильно пострадал во время бедствия, и все простые люди сочувствовали приехавшим оттуда. Позволить учёному из округа Цзиньчжоу войти в тройку лучших значило завоевать сердца народа.

Когда Ци Янь потерял лицо во время шествия тройки лучших, Наньгун Жан понял, что этот молодой человек довольно умён, поэтому на банкете Цюнлинь он превратил Ци Яня в щит для защиты от Лу Цюаня, продолжавшего гнуть свою линию, и объявил того мужем Цзиннюй.

До сегодняшнего дня у Наньгун Жана был следующий план: как только он разберётся с семьёй Лу, то тайно казнит Ци Яня. Всё-таки женская судьба разительно отличается от мужской, и поэтому он просто обязан был выбрать самого лучшего мужа для своей любимой дочери.

Но когда он прочитал запись о том, что Наньгун Цзиннюй загадала желание ради Ци Яня и что она плакала, пока тот нёс её на спине, он тотчас же отказался от этих планов.

Сыцзю помог Наньгун Жану прилечь, а затем покинул главный зал, чтобы взять несколько подушек и устроить себе спальное место у дверей.

Он теперь был вовсе не молод, и такое дело, как ночная стража у покоев императора, вполне можно было бы перепоручить и другим евнухам, но Сыцзю на протяжении уже нескольких десятков лет твёрдо и непреклонно продолжал лично нести эту обязанность.

Тем временем Наньгун Шунюй закончила готовиться ко сну и вернулась в свои покои. Её сердце замерло, когда она увидела ярко-красный фонарь, подвешенный над входом.

Зажжённый фонарь, висевший перед спальней принцессы, означал, что её фума приглашен на ночь. Сегодня был канун Нового года, и она забыла сказать дворцовым служанкам, что не нужно зажигать фонарь...

Шунюй обратилась Байхэ [3], стоявшей рядом с ней:

— Фума очень много выпил, сегодня незачем зажигать фонарь.

[3] 百合 bǎihé — 1) лилия; 2) собственно, жанр нашей новеллы — байхэ: любовь между девочками. :) Вот такая забавная мелочь.

Байхэ вежливо ей поклонилась, а затем ответила:

— Отвечая Вашему Высочеству, фума уже ожидает Вас в спальне.

Наньгун Шунюй выпрямила спину и расправила плечи, но полностью скрыть тревогу она не могла: скованность в движениях её выдавала.

Лу Чжунхан был пьян до беспамятства. У поместья верховного главнокомандующего всегда были натянутые отношения с генеральским имением Чжэньбэй. Весь банкет этот жалкий простолюдин Шангуань У только и делал, что пытался поддеть да посильнее его уколоть.

И всё же Лу Чжунхану пришлось, опустив голову, назвать его «свояком». Вновь взглянув на округлившийся живот Наньгун Сунюй, так ещё и увидев, как Наньгун Цзиннюй и Ци Янь под руки уходят в самом разгаре банкета, Лу Чжунхан ощутил, как его глаза начинают наливаться кровью от поднимающегося в груди чувства несправедливости.

Семья Лу была благодетельницей царства Вэй, и ему, как законорожденному сыну этой семьи, было предначертано блестящее будущее. Но из-за этой женщины его служебная карьера оборвалась в один миг, и самым отвратительным во всей этой ситуации было то, что он даже не испробовал её на вкус!

Когда двери спальни открылись, Лу Чжунхан поднял голову и уставился на Наньгун Шунюй своими красными глазами.

Она с рождения отличалась редкостной красотой, а за последние несколько дней ещё и немного схуднула, отчего её стройная фигура, подобная иве, пригнутой к земле [4], стала ещё более явной. Увиденное заставило пламя несправедливой обиды в сердце Лу Чжунхана разгореться с новой силой.

[4] 弱柳迎风 ruò liǔ yíngfēng — тонкая ива, пригнутая ветром к земле. Используется для описания стройной фигуры и нежных манерах женщины.

Оперевшись о стенку кровати, он встал, а затем махнул рукой слугам:

— Все вы, убирайтесь вон! Чтобы сегодня ночью здесь никого не было.

Сердце Наньгун Шунюй испуганно сжалось, когда все дворцовые служанки позади неё одна за другой вышли из покоев.

Двери спальни принцессы захлопнулись, и Лу Чжунхан, пошатываясь, подошёл к ней поближе. Он вперился в Наньгун Шунюй хищным изучающим взглядом: ему будто не терпелось прямо сейчас съесть её заживо.

Наньгун Шунюй слегка попятилась и, силой заставляя себя сохранять самообладание, произнесла:

— Фума, ты пьян. Лучше ложись спать пораньше.

Лу Чжунхан зловеще улыбнулся и подошёл ещё ближе.

Наньгун Шунюй снова отступила, но фума схватил её за запястье.

— Ах!

Лу Чжунхан был военным, поэтому ему не составило никакого труда сжать тонкую руку Наньгун Шунюй в своей. Не удержавшись, принцесса вскрикнула от боли.

В следующий миг Лу Чжунхан притянул Наньгун Шунюй к себе и разнузданно прошёлся руками по её за пояснице, а затем, прильнув головой к шее принцессы, глубоко вдохнул:

— Принимала ванну в такой поздний час, потому что знала, что твой муж сегодня ночью сделает тебя настоящей женщиной?

Услышав такие бесчестные слова, Наньгун Шунюй ощутила, как в её сердце поднимается волна возмущения:

— Фума, веди себя достойно!

Однако дрожащий голос всё равно выдал её напряжение.

— Это я должен вести себя достойно? Разве красный фонарь у двери не был заказан принцессой? Всем очевидно, что это именно у тебя любовное влечение вышло из берегов, а ты всё ещё притворяешься образцом целомудрия?

Лу Чжунхан знал, что красный фонарь был всего лишь традицией, связанной с кануном Нового года. Истинной причиной его слов было другое. С одной стороны, он сказал это, чтобы выразить обиду за то, что ему не удалось жениться на девушке, которую он любил всем сердцем; с другой же — у него была претензия и лично к Наньгун Шунюй. Когда на дворцовом банкете его сделали «козлом отпущения», та лишь невозмутимо наблюдала за его унижениями. И вот, благодаря смелости, подаренной ему вином, Лу Чжунхан теперь беззастенчиво осыпал принцессу оскорблениями.

Лицо Наньгун Шунюй побледнело, а её тело задрожало от гнева. Она с силой прикусила нижнюю губу, а из уголка её глаза скатилась слеза унижения. Принцесса изо всех сил толкнула Лу Чжунхана в грудь, но увы: против прошедшего военную подготовку человека она была всё равно что богомол против колесницы [5].

[5] 螳臂当车 tángbì dāngchē — богомол лапками задерживает колесницу (обр. в знач.: пытаться сделать непосильное, переоценивать свои силы; лезть на рожон, быть обречённым на поражение; безнадежная попытка, непосильная задача, напрасные потуги).

Автор хочет что-то сказать:

Позвольте мне немного вмешаться и сказать, что, хоть все детали истории и были подробно продуманы ещё давно, но у меня всё равно немного болело сердце, когда я начинала писать эту главу.

У Шунюй будут влв-отношения, но, согласно моей задумке, прежде, чем это случится, Лу Чжунхан изнасилует её, и то, что что по каким-то физиологическим причинам у Шунюй не будет «красных лепестков», впоследствии приведёт к большому количеству проблем.

Когда я дописала до этого момента, мне стало действительно трудно держать все эти мысли при себе.

На самом деле, мне кажется, что причина всех моих терзаний из-за этого романа заключается в том, что в нём нет абсолютно плохих персонажей.

Эта книга не похожа на известные интернет-романы, в которых личности и характеры отрицательных персонажей слишком уж плоские и очевидные (прямо как у NPC в играх), а смерти таких героев буквально заставляют читателей заходиться в восторге.

В моём же романе, как мне кажется, нет никого, кого можно было бы назвать «абсолютным злом».

Например:

Наньгун Жан действительно уничтожил степные земли, но в то же время он глубоко любит свою первую жену, а свою законнорожденную дочь холит и лелеет. Для государя такое просто неслыханно.

Пусть жизнь Ци Янь и была очень мрачной и полной страданий, но всё же это именно её выбор — дать своему сердцу очерниться до такой степени.

Личность женщины в маске кажется «извращённой», но кто знает, через что она прошла?

И Чуньтао, и Цюцзюй являются служанками, но почему Ци Янь решила нацелиться именно на Чуньтао? Не потому ли, что характеру той присущи некоторые «недостатки», которые могут облегчить Ци Янь достижение успеха?

Виноват ли Лу Чжунхан? Он определенно был бы нежным и покладистым мужем, если бы женился на Наньгун Цзиннюй: всё-таки, он много лет дожидался её, ради неё соблюдал моральную чистоту и не заводил связей на стороне.

Виновата ли Шунюй? Нет, просто её характер не подходит Лу Чжунхану, и, будучи рождённой от наложницы, она гораздо больше ценит своё «достоинство». Шунюй не может смотреть на проблемы так же непредвзято, как Наньгун Цзиннюй, поэтому она никогда не простит Лу Чжунхана, что и предопределит горький конец этого брака.

Если в этой книге и есть по-настоящему невинный человек, то это, вероятно, Сяоде.

Личность Наньгун Цзиннюй и положительные стороны её характера на данный момент импонируют мне больше всего. Но разве есть что-то неправильное в том, чтобы ребенок платил по счетам отца, а уж тем более когда этот ребёнок — любимейшая законнорожденная дочь? Она будто бы носит первородный грех внутри себя. Это можно сравнить с приобретением компании: когда вы получаете её в собственность, вы также берёте на себя ответственность за все её долги и обязательства.

Не знаю, может со мной что-то не так, но я очень уважаю «личности» персонажей, выходящих из-под моего пера. Как только их расстановка в романе будет завершена, все они станут моими друзьями, заслуживающими того, чтобы к ним относились как к равным. И когда я задумываюсь на тем, какими предстанут эти персонажи, как только будут нанесены последние штрихи, по большей части я уважаю их характер и их выбор. Когда же дело доходит до некоторых важных решений, я отвожу в сторону свой всеведущий взгляд, представляю себя другим человеком и перенимаю его характер, ценности и т.д. Воплотившись в такое амплуа, у меня тут же исчезает соблазн насильно исказить своих персонажей лишь ради того, чтобы получить конкретную реакцию от читателей.

Поэтому, пожалуйста, дайте мне денёк на раздумья, чтобы я всё-таки определилась с тем, что же мне делать с будущим Шунюй: оставаться ли верной своему изначальному плану?

Но как бы всё ни обернулось в дальнейшем, у меня уже имеется достаточно соображений. А поскольку это так, то и беспокоиться мне не о чем — конечно, если мы рассматриваем всё исключительно с литературной точки зрения.

Этот роман высосал из меня слишком много энергии и жизненных сил, воистину слишком много.