Jing Wei Qing Shang | В огне войны противоречивые чувства увядают

[1] 龙门 lóngmén — врата Дракона; (перен.) вход в экзаменационный зал.

Банкет тянулся с полудня до вечерней зари, оставив довольными как гостей, так и хозяина. Винные чаши лежали сваленными в кучу на столе.

Все, кроме Ци Янь, были мертвецки пьяны.

Осознав, что времени почти не осталось, Се Ань небрежно махнул рукой: в беседку снова потянулись две вереницы слуг.

В руках у каждого покачивался накрытый красным шёлком поднос. Се Ань встал.

— Сойтись с кем-либо на почве увлечения литературой — поистине одна из величайших удач, какая только могла выпасть человеку в жизни. Здесь — скромный подарок в знак моей признательности. Ваш глупый братец льстит себя надеждой, что вы согласитесь принять его.

В одну секунду вся красная ткань была сброшена. Увидав, что за «подарок» подготовил для них Се Ань, кто-то из толпы не сдержал изумлённого восклицания. В беседке вновь воцарилось гробовое молчание.

Ослепительно белое серебро было аккуратно разложено на десятке подносов. Подавляющее большинство жителей царства Вэй не сумело бы скопить таких денег даже за жизнь упорного труда!

— Этой крошечной суммы должно хватить, чтобы милые братья смогли покрыть все расходы жизни в столице, не отказывая себе ни в чём, — снова послышался голос Се Аня. — Прошу вас не отказываться от неё.

***

Оправдав свою невозможность остаться на вторую половину банкета опасением, что в такой поздний час её больные глаза могут не найти обратную дорогу, Ци Янь любезно откланялась и покинула поместье Се Аня.

Она шла по дороге с увесистым мешочком серебра за спиной и тщательно раздумывала над словами Се Аня, которыми тот сопроводил свой подарок.

Слова «не отказывая себе ни в чём» заставляли о многом задуматься. В каком-то смысле они исходили не столько от лично Се Аня, сколько от третьего принца Наньгун Вана.

Так чего же пытался добиться этот принц, явившись на банкет, устроенный для учащихся из бедных семей? Или же он хотел использовать этих людей для достижения какой-то цели?

Интересно-интересно.

Императорский двор царства Вэй возвышался перед Ци Янь, словно огромная гора. Даже теперь, со степенью цзеюаня за плечами, она мало чем отличалась от крупного муравья, ползающего у её подножия.

«Благосклонность» принца могла бы сократить её путь по меньшей мере на десять лет.

Ворота небольшой усадьбы Ци Янь, едва только она переступила порог, оказались заперты для любых гостей и посетителей. В конце концов, столичный экзамен был уже на носу. Если она его не сдаст, все годы усилий и тщательного планирования пойдут насмарку.

Новый год уже стучался в двери. Желая соответствовать такому событию, столица стремительно облачилась в белые одеяния. Праздничное настроение витало в каждом погребённом под толстым слоем снега уголке столицы, не упустив из виду ни просторные главные улицы, ни узенькие переулки.

Однако завершение года внезапно омрачилось громким делом об убийстве. Оно не только всполошило комиссию Воли Небес [2], но и втянуло в расследование министерство наказаний.

[2] 应天 yìngtiān — по велению неба, в соответствии с волей неба.

И, говоря об этом деле, оно также имело определенное отношение к Ци Янь.

В чём же благословенные земли столицы, без малого задний двор Сына Неба, нуждались сильнее всего? В чиновниках! А также наследниках этих чиновников.

Поскольку Наньгун Жан являлся выходцем из учёного сословия, значительную долю государственных служащих царства Вэй составляли культурные и элегантные учёные мужья. Таким образом, наилучшими подарками в честь окончания года считались древние рукописи и дорогие произведения искусства и каллиграфии.

Успех первой работы Пастуха-отшельника совершенно опьянил хозяина лавки, ставшего торговым посредником между молодым автором и потенциальными покупателями. Как итог, ему вздумалось провернуть одну малодушное дело.

Из двух работ, которые он давеча получил от Ци Янь, он выпустил в продажу лишь одну. Он повесил её на месяц на самое видное место в лавке.

Каждый раз, когда кто-то предлагал цену, он уклонялся от продажи со словами: «Пастух-отшельник пока успел подарить этому миру лишь малое количество шедевров. Не считая рукописи «Чистый родник во дворце Цзючэн», которую дряхлый старик желает сделать своей семейной реликвией, нашей лавке была оставлена лишь эта работа. Поскольку многие почтенные господа выразили желание приобрести её, им было принято решение провести аукцион в восьмой день двенадцатого месяца. Тот, кто предложит наибольшую цену, и получит данную работу».

Хозяин лавки хотел лишь несколько стимулировать рост цены на столь популярный товар, чтобы полученная им позже доля от продажи также была выше. Беспечная жизнь в грядущем году точно пойдёт ему на пользу.

Строго говоря, Ци Янь требовалось ещё много практиковаться и тренироваться, чтобы её работы могли побороться за звание бесценных сокровищ. Пока же речь могла идти лишь об их безоговорочном превосходстве над трудами её сверстников; более того, на её фоне меркли и навыки многих тридцатилетних учёных. Однако же, если попытаться сопоставить её рукописи с творениями истинных мастеров каллиграфии, разница в качестве исполнения немедленно станет очевидна.

В конце концов, Ци Янь была всего лишь семнадцатилетней девушкой. Ей всё ещё недоставало немного опыта и закалки прожитыми годами.

Однако и этого хватило сполна, чтобы одурачить кучку малообразованных богатеньких детишек. Данные господа были известные охотники до всего нового. Идеальнее материала для аукциона не придумаешь.

И вот так в день аукциона в книжную лавку стянулась целая толпа народа. Одна ставка тут же перебивала другую. Таким образом, цена в мгновение ока взлетела до трёхсот пятидесяти лянов.

Два молодых человека торговались особенно яростно: младший сын сановника из приказа жертвоприношений, Люй Куан, и второй сын главы комиссии Воли Небес, Цзян Вэй. В конечном итоге, победителем стал Люй Куан, предложивший за работу заоблачные четыреста лянов серебра.

Эта история могла бы закончиться здесь, но уже на следующий день по столице разнеслись вести об убийстве Люй Куана.

Оказалось, что, победив в аукционе, Люй Куан не упустил возможности поглумиться над своим оппонентом. Одной лишь искры оказалось достаточно, чтобы слуги обоих господ сцепились в жестокой потасовке. В пылу борьбы дерущиеся даже не заметили, как неожиданно нанесли Люй Куану сильнейший удар в голову. Юношу было уже не спасти.

Министерство наказаний заключило Цзян Вэя под стражу. Весною он предстал перед судом. В результате этого инцидента имя Пастуха-отшельника прогремело на всю столицу...

Каждый день кто-то непременно захаживал в книжную лавку с целью полюбоваться на работы Пастуха-отшельника. Сегодня таких посетителей оказалось сразу трое.

С того самого дня, как Наньгун Цзиннюй впервые в маскировке выбралась из поместья, в её сердце зародилось глубочайшее влечение ко всему связанному с жизнью на простых улицах. Днями напролёт она без устали донимала Наньгун Шунюй, чтобы та снова взяла её с собой.

После того раза, когда Лу Чжунхан поймал их с поличным, они не выбирались из поместья уже очень долгое время.

Сегодня у Лу Чжунхана был выходной [3], поэтому он добровольно предложил сопроводить двух принцесс на прогулке. Наньгун Шунюй прочла в этом жесте молчаливое разрешение отца-императора. Хоть в глубине её души до сих пор оставалась некоторая горечь, она всё равно приняла предложение.

[3] 沐 mù — (уст.) банный день (раз в 5 дней, с дин. Хань); отдых.

Наньгун Цзиннюй была на седьмом небе от радости. Она шла за руку с сестрой, то и дело ласково обращаясь к ней: «Второй брат». Глядя на них, любой бы легко поверил, что они и правда были двумя братьями.

— Старший брат, это же об этом месте ты рассказывал?

— Мгм, — кивнул Лу Чжунхан. — Поговаривают, в этой лавке так же хранится оригинал рукописи Пастуха-отшельника.

— Тогда давай заглянем сюда.

— Хорошо.

Троица зашла в книжную лавку. Лу Чжунхан обратился в хозяину:

— Хозяин, говорят, у тебя до сих пор остался «Чистый родник во дворце Цзючэн»?

Пальцы хозяина лавки, перебирающие счёты, мгновенно замерли. Он протяжно вздохнул:

— Если три молодых господина желают посмотреть на книги, они могут свободно сделать это. Только, пожалуйста, не упоминайте ни о чём другом.

— Почему? — спросила Наньгун Цзиннюй.

Наньгун Шунюй легонько сжала руку сестры.

— Цзин-эр, будет лучше, если мы всё же пойдём отсюда.

Лу Чжунхан вытащил серебряный слиток и вложил его хозяину в руку.

— Мои братья хотят лишь разок взглянуть на эту рукопись. Мы ни в коем случае не желаем доставлять вам хлопот и лишь просим оказать небольшую услугу, — с улыбкой произнёс он.

Хозяин лавки сжал слиток и внимательно смерил взглядом трёх молодых людей.

— В таком случае проследуйте за дряхлым стариком.

Хозяин провёл посетителей во внутреннее помещение лавки.

— Прошу.

— Второй брат, пойдём же! — Наньгун Цзиннюй восторженно потянула сестру в комнату. Внутри их сразу же встретил тот самый «Чистый родник во дворце Цзючэн».

— Это же?!.. — воскликнула Наньгун Цзиннюй. Она наклонила голову и повернулась к старшей сестре. В её взгляде читался вопрос: «Разве эта рукопись не создана тем же человеком, который подарил сестре тот веер? Неужели сестре известна личность Пастуха-отшельника?»

С приоткрытыми губами Наньгун Шунюй безмолвно взирала на столь хорошо знакомый почерк. Её сердце звучно подпрыгнуло в груди.

Перед её глазами разом возник образ Гунъян Хуая, беззаботно сидящего перед горным ручьём и слагающего стихи за чаркой вина. Её белоснежные щёки невольно окрасились бледным румянцем.

Наньгун Шунюй прикусила губу. Выходит, нашумевшим Пастухом-отшельником всё это время был не кто иной, как он!

— С чего бы ему?..

— Кому? — поинтересовался стоящий позади Лу Чжунхан.

— Неважно, — покачала головой Наньгун Шунюй. Хоть автор работы перед её глазами намеренно выполнил её в куда более сдержанном стиле, ей не составило труда всё равно распознать этот почерк. В то же время её одолевали некоторые сомнения: с чего бы Гунъян Хуаю, при его-то социальном статусе, продавать свои работы перед самым весенним экзаменом?

Неужели... он столкнулся с проблемами, о которых не смел говорить вслух? Или, возможно, у него были какие-то другие мотивы?

— Старший брат, эта рукопись...

Сердце Наньгун Шунюй пропустило удар. Она крепко сжала руку младшей сестры.

— Что такое?

— Мне она очень нравится, — моргнула Наньгун Цзиннюй.

Наньгун Шунюй с облегчением выдохнула. Если бы Лу Чжунхан прознал об истинной личности Пастуха-отшельника, то наверняка бы доставил Гунъян Хуаю ворох проблем.

Все подозрения Лу Чжунхана были полностью развеяны.

— Раз уж эта работа вывешена здесь в одиночестве, она, должно быть, занимает особое место в сердце хозяина, — с улыбкой попытался отговорить он её. — Давай просто полюбуемся ей.

Наньгун Цзиннюй склонила голову и перевела взгляд на Наньгун Шунюй. Яркого блеска в глазах её старшей сестры было достаточно, чтобы в её голове созрел тайный план.

Конец года был уже за углом, поэтому Наньгун Жан приказал сёстрам вернуться во дворец.

Тем же вечером император лично посетил дворец Вэйян, чтобы увидеться с любимой дочерью. В прошлом отношения отца и дочери на очень долгое время зашли в тупик, поскольку ни одна из сторон не желала уступать другой в вопросе о переезде из дворца, однако за месяц разлуки Наньгун Цзиннюй уж трижды забыла все обиды.

Лишь только издали завидев его, Наньгун Цзиннюй тут же приподняла подол своей дворцового платья и понеслась навстречу отцу.

— Отец-импера-а-атор!

Глаза Наньгун Жана до краёв наполнились нежной любовью. Он развёл руки в стороны и ловким движением подхватил дочь на руки.

— Наше дитя заметно потяжелело.

Наньгун Цзиннюй вывернулась из его объятий.

— Отец-импера-атор, твоя дочь уже не маленькая!

— Ну конечно, — от всей души рассмеялся Наньгун Жан. — Мы и оглянуться не успели, как Наше дитя выросло в стройную и изящную девушку.

Сказав это, Наньгун Жан почти беззвучно вздохнул. Он мысленно обратился к покойной супруге: «Юйцзин, видишь ли ты это? Наша дочь уже совсем взрослая».

— Вскоре после дворцового экзамена должен будет пройти четырнадцатый день рождения Нашего дитя. Отец-император раздумывает о том, чтобы преподнести тебе огромный подарок.

— Какой?

— Вы все можете удалиться.

— Так точно.

Взгляд Наньгун Жана заметно потяжелел, однако в голосе ещё сохранился полушутливый тон.

— Как насчёт того, чтобы отец-император выбрал для тебя талантливого и красивого фуму?

Белоснежные щёки Наньгун Цзиннюй опалил румянец.

— Отец-император, — топнула ножкой Наньгун Цзиннюй, — если ты ещё раз поднимешь такую тему, твоя дочь перестанет с тобой разговаривать!

Произойди их разговор при обычных обстоятельствах, Наньгун Жан непременно пошёл бы на поводу у своей дочери и перевёл тему, но в этот раз он серьёзно продолжил:

— Неужели отец-император угадал? У Нашего дитя уже есть кто-то на уме?

— Отец-император!

— То есть это не так?

Наньгун Цзиннюй надулась и, приподняв подол платья, пыхтя от злости убежала прочь.

Наньгун Жан пристально наблюдал за её исчезающей вдали фигурой, думая: «Отец-император непременно устроит для тебя всё наилучшим образом...»

За ужином Наньгун Цзиннюй впервые в жизни обратилась к отцу с просьбой о чём-то — о «Чистом роднике во дворце Цзючэн» Пастуха-отшельника. Горящий взгляд, с которым её сестра смотрела на эту рукопись, слишком глубоко отпечатался в её памяти.

Наньгун Жан охотно согласился на это. Получив от дочери адрес книжной лавки, он послал туда кого-то с достаточным количеством серебра, чтобы сделка успешно состоялась.

В третий день третьего месяца Драконьи врата наконец распахнулись.

Занавес весеннего экзамена медленно поднимался.

Несметное множество учащихся в течение долгих лет упорно училось и терпело лишения [4] ради одного лишь этого дня. Стоит только им перепрыгнуть через эти врата познания и истины, как их великие амбиции тут же вольной птицей взмоют в небеса.

[4] 十年寒窗 shínián hánchuāng — десять лет у холодного окна (обр. в знач.: упорно учиться, невзирая на лишения).

Гунъян Хуай помчался к экзаменационному залу, ещё прежде чем заря нового дня окрасила небосвод.

Несмотря на то что эти несколько месяцев он находился под домашним арестом, он ни на миг не переставал думать о Ци Янь.

Гунъян Хуай стоял на лестнице с дорожной сумкой учащегося за спиной и, задрав голову, постоянно оглядывался по сторонам. Лишь когда ворота экзаменационного зала вот-вот должны были открыться, ему наконец удалось отыскать среди густой толпы своего давнего друга, который ни на миг не покидал его мысли.

Ци Янь явилась на экзамен в наряде цвета слоновой кости, подвязанном аквамариновым поясом. Её образ дополняли накидка и шапка такого же, как пояс, цвета. Она подходила издалека со своей сумкой за спиной.

Гунъян Хуай ликовал. Он разом спрыгнул с лестницы и широким шагом направился к Ци Янь.

Заметив его, Ци Янь также ускорила шаг и двинулась ему навстречу.

— Давно не виделись, Байши.

С их последней встречи минуло долгих три года. Им обоим было уже по восемнадцать [5].

[5] Физически Ци Янь до сих пор семнадцать. В данном случае повествователь считает её возраст по китайской традиции, при которой ребёнку в момент рождения добавляют год жизни, а повышение возраста происходит не в день рождения, а в начале каждого лунного года.

Гунъян Хуай заметно возмужал; в его лице уже совсем не осталось былой детской наивности. Росту он теперь также был такого же, как обычный взрослый мужчина. В их первую встречу между ними ещё не было никакой разницы в росте, однако теперь Гунъян Хуай был почти на полголовы выше Ци Янь.

К счастью, хоть Ци Янь и была девушкой, в её венах текла кровь народа степей. Несмотря на то что её рост никак не мог сравниться с мужским, она всё равно была существенно выше рядовой женщины царства Вэй.

Гунъян Хуай остановился перед ней и, схватив за руку, оттащил её в сторону.

— Течжу, ты до сих пор злишься на меня?