Два ветра

Весть о том, что сделала Эльза, разнеслась по лагерю почти мгновенно — от типи к типи, от костра к костру, обрастая по пути новыми, всё более восхищёнными подробностями, — и уже к вечеру того же дня, казалось, каждый житель лагеря знал историю о белой девушке, потратившей две недели городской жизни на то, чтобы добиться для чужого ей по крови народа хотя бы призрачного шанса на официальное признание их права на землю.

Женщины останавливали её на пути к костру, благодаря короткими, но искренними словами, часто произнесёнными на смеси английского и их родного языка, — а дети, наслушавшись разговоров взрослых, начали украдкой поглядывать на неё с тем восторженным обожанием, каким обычно одаривают героев из старых легенд, рассказываемых у вечернего огня.

Облако, разумеется, оказалась в первых рядах встречающих, крепко обняв подругу с той характерной для неё бурной эмоциональностью, которая редко когда сдерживалась приличиями.

— Ты понимаешь, что сделала? — спросила она, отступая на шаг, но продолжая держать Эльзу за руки с широкой, восхищённой улыбкой. — Никто прежде даже не пытался добиться подобного разговора с их конторой. А ты не просто попыталась — ты действительно добилась результата.

— Пока лишь возможности, — поправила Эльза скромно. — Ничего ещё не решено окончательно.

— Возможность — это уже больше, чем у нас было прежде, — заметила Облако твёрдо. — И, поверь, для многих здесь это значит куда больше, чем ты, возможно, сама способна оценить.

***

Крепкий Дуб, всё ещё немного прихрамывавший после старого ранения, но с каждым днём восстанавливающийся всё увереннее, выслушал новости от сына с тем непроницаемым, тщательно контролируемым выражением лица, которое, как Эльза уже успела заметить, было фамильной чертой обоих мужчин.

Он подошёл к ней лично тем же вечером, когда основной ажиотаж вокруг новости немного улёгся, и некоторое время молча разглядывал её тем же изучающим, оценивающим взглядом, каким смотрел когда-то на следы у реки в самом начале их знакомства с Маленьким Пумой.

— Ты рисковала многим ради людей, которые тебе не родня, — сказал он наконец медленно, тщательно подбирая английские слова, которыми владел не так свободно, как его сын. — Временем. Уважением своего собственного народа. Возможно, даже безопасностью, судя по тому, что рассказывал мне сын о твоей прошлой дороге сюда.

— Мне это казалось правильным, — сказала Эльза просто.

Крепкий Дуб коротко кивнул, будто это простое объяснение полностью удовлетворило его куда больше, чем любая более пространная речь.

— Немногие из твоего народа считают правильным то же самое, что и мы, — заметил он. — Ещё меньше готовы действовать в соответствии с подобными убеждениями, когда действие требует настоящей жертвы, а не просто красивых слов.

Он протянул ей руку — жест, редкий для человека его положения и возраста по отношению к чужестранке, — и когда она пожала её, что-то в его суровом, обветренном лице на мгновение смягчилось, приобретя выражение, отдалённо похожее на ту же сдержанную теплоту, которую она так хорошо успела изучить у его сына.

— Я поеду с тобой в город, — сказал он твёрдо. — И подпишу то, что нужно подписать. Не только ради земли. Но и потому что вижу: ты действительно стала частью этой истории, а не просто случайной гостьей, проходящей мимо.

***

Тем же вечером, когда лагерь начал понемногу затихать, готовясь ко сну, а праздничное оживление дня наконец улеглось, Маленький Пума нашёл Эльзу у реки, куда она отошла ненадолго, чтобы побыть в тишине после столь насыщенного событиями дня.

— Прячешься от поклонников? — спросил он с лёгкой, поддразнивающей улыбкой, присаживаясь рядом с ней на берегу.

— Скорее просто пытаюсь осознать, что всё это действительно произошло, — призналась она, устало откидываясь назад и опираясь на его плечо. — Ещё месяц назад я и представить не могла, что моя жизнь превратится в нечто подобное.

Он обнял её за плечи, притягивая ближе, и некоторое время они просто сидели молча, наблюдая, как последние отблески заката гаснут над спокойной гладью реки.

— Я горжусь тобой, — сказал он тихо, поворачиваясь к ней и осторожно убирая выбившуюся прядь золотистых волос с её лица. — Не многие способны на подобную решимость.

— Мне помогала мысль о тебе, — призналась она, поднимая взгляд к его лицу, освещённому теперь лишь мягким светом первых звёзд. — Каждый раз, когда контора отказывала мне, каждый раз, когда казалось, что усилия напрасны, я думала о том, что делаю это не только ради твоего народа, но и ради нас с тобой. Ради будущего, в котором мы сможем быть вместе, не опасаясь, что землю снова отберут у тех, кого я люблю.

***

Он посмотрел на неё долгим, полным нежности взглядом, а затем медленно наклонился, накрывая её губы своими в поцелуе, куда более глубоком и уверенном, чем их первый, робкий обмен нежностью у ночного костра несколько недель назад.

Эльза ответила на поцелуй с той же нескрываемой нежностью, обвивая руками его шею, чувствуя, как его пальцы осторожно перебирают пряди её волос, а сердце колотится где-то в горле от переполняющих её чувств.

Они отстранились друг от друга лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, прежде чем он снова притянул её ближе, покрывая короткими, нежными поцелуями сначала уголок её губ, затем щёку, затем висок, будто не в силах остановиться, наверстывая упущенное за долгие недели вынужденной разлуки.

— Я скучал по тебе, — прошептал он между поцелуями, его голос звучал непривычно хрипло от переполнявших его эмоций. — Больше, чем готов был признать даже самому себе, пока ты была в отъезде.

— Я тоже скучала, — прошептала она в ответ, зарываясь пальцами в его тёмные волосы. — Каждую ночь думала о тебе. О том, каково это — снова оказаться рядом.

***

Он снова поцеловал её, на этот раз медленнее, более обстоятельно, будто позволяя себе наконец в полной мере насладиться моментом, который так долго откладывал из-за собственной привычной сдержанности, — и Эльза, отвечая на его нежность с той же безудержной искренностью, почувствовала, как исчезает последняя тень сомнений, всё ещё, быть может, теплившаяся где-то на краю её сознания относительно правильности сделанного выбора.

Его руки скользнули по её талии, бережно притягивая ближе, и она, поддавшись порыву, устроилась удобнее в его объятиях, положив голову ему на грудь и прислушиваясь к ровному, успокаивающему стуку его сердца, отдающемуся под её ухом.

— Знаешь, — сказала она тихо, спустя долгое, уютное молчание, — когда я впервые увидела тебя на том холме, я и подумать не могла, что всё это закончится подобным образом.

— А чем, по-твоему, это должно было закончиться? — спросил он, целуя её в макушку с той тёплой нежностью, которая уже стала для неё привычной и бесконечно дорогой.

— Не знаю, — призналась она с лёгким смехом. — Может быть, просто интересной историей, которую я рассказывала бы внукам долгими зимними вечерами. Не тем, что стало смыслом всей моей нынешней жизни.

Он крепче обнял её, прижимая ближе, и в этом объятии, лишённом всякой спешки или беспокойства, чувствовалась та глубокая, устоявшаяся близость, которая приходит лишь тогда, когда двое людей, преодолев все сомнения и препятствия, наконец позволяют себе просто быть рядом друг с другом, не боясь никаких последствий этой открытой, безусловной привязанности.

— Тогда пусть это станет твоей самой любимой историей, — прошептал он ей на ухо. — Той, что ты будешь рассказывать внукам с особенной гордостью.

Эльза улыбнулась, чувствуя, как тепло его объятий постепенно убаюкивает её усталое после долгого дня тело, и, закрыв глаза, позволила себе просто наслаждаться этим моментом абсолютного, ничем не омрачённого счастья — под тихий шёпот реки и мерцающий свет звёзд, раскинувшихся над ними бескрайним, безмолвным сводом.