Два ветра

Дверь дома распахнулась прежде, чем Эльза успела спешиться, — Маргарет, должно быть, услышавшая стук копыт ещё издалека, выбежала навстречу с той стремительностью, которая выдавала все недели изматывающего, невысказанного вслух страха, копившегося в ней с того самого утра, когда она нашла короткую, наспех написанную записку на кухонном столе.

— Эльза! — воскликнула она, и в голосе её смешались одновременно облегчение, гнев и с трудом сдерживаемые рыдания. — Господи, Эльза, ты жива!

Она бросилась к дочери, едва та успела соскользнуть с седла, обнимая её так крепко, что у Эльзы на мгновение перехватило дыхание, — а затем, не отпуская объятий, разрыдалась в полный голос, впервые за долгое время позволив себе выплеснуть всё то напряжение, которое так долго и тщательно скрывала за внешним спокойствием ради Джона и мужа.

— Мама, прости, — прошептала Эльза, чувствуя, как и у неё самой на глаза наворачиваются слёзы. — Мне так жаль, что заставила тебя переживать.

***

Джеймс появился в дверях мгновением позже, и лицо его, обычно такое сдержанное и невозмутимое, на этот раз явно выдавало целую бурю эмоций, с трудом удерживаемых под привычной маской спокойствия.

— Три недели, Эльза, — сказал он тихо, тем особым, пугающе ровным тоном, который она уже успела научиться распознавать как признак гнева, куда более серьёзного, чем любой крик. — Три недели без единой весточки. Мы уже почти отправили людей искать твоё тело.

— Папа...

— Заходи в дом, — прервал он её, коротко кивая в сторону двери. — Разговор этот не для крыльца.

***

Они устроились за кухонным столом — тем самым, где она когда-то оставила короткую, полную недосказанности записку, — и Эльза, чувствуя, как груз недель молчания и лжи наконец готов вырваться наружу, глубоко вздохнула, собираясь с духом для честного, полного признания.

— Я нашла его, — начала она тихо. — Того человека, из-за которого уехала. Он был жив, но ранен, как и многие в его племени. Я осталась, чтобы помочь — у них не хватало никого, кто разбирался бы в лечении хотя бы немного.

— Осталась, — повторил Джеймс медленно. — На три недели.

— Да, — призналась она, не отводя взгляда, несмотря на всю тяжесть отцовского молчаливого осуждения. — И, папа, мама, я должна сказать вам ещё кое-что. Кое-что более важное, чем просто помощь с лечением.

Маргарет и Джеймс обменялись быстрым, встревоженным взглядом, но ничего не сказали, предоставляя дочери возможность договорить до конца.

— Его зовут Маленький Пума, — сказала Эльза тихо, но твёрдо. — И я полюбила его. По-настоящему.

***

В кухне повисла тяжёлая, звенящая тишина.

— Эльза, — сказала наконец Маргарет осторожно, — ты понимаешь, что говоришь?

— Прекрасно понимаю, — ответила Эльза, чувствуя, как решимость крепнет в ней с каждым произнесённым словом. — Понимаю, что это сложно. Понимаю, что мир вокруг нас не готов принять подобное легко. Но я не могу больше притворяться, что этого не было, что это ничего не значит. Он важен для меня. Действительно важен.

Джеймс тяжело поднялся из-за стола, отходя к окну и некоторое время молча глядя в темноту, прежде чем наконец заговорить снова, тщательно подбирая слова.

— Ты хоть представляешь, чем это грозит? — спросил он, не оборачиваясь. — Не ему одному, но и тебе. Мир жесток к подобным вещам, Эльза. Люди здесь, соседи, весь этот новый город, который мы с таким трудом обживаем, — они не поймут. Не примут.

— Мне всё равно, что подумают соседи, — сказала Эльза твёрдо.

— А мне не всё равно, — сказал Джеймс, оборачиваясь наконец к ней с тем тяжёлым, усталым выражением лица человека, вынужденного одновременно защищать дочь и признавать собственное бессилие перед лицом её взрослеющей независимости. — Потому что именно мне придётся стоять рядом с тобой, когда весь этот город решит, что имеет право судить тебя за подобный выбор.

***

Эльза почувствовала, как к глазам подступают новые слёзы, на этот раз не от страха или сожаления, а от глубокой, пронзительной благодарности за то, что отец, при всей своей тревоге, думал в первую очередь о её защите, а не об осуждении.

— Я не прошу тебя одобрять мой выбор прямо сейчас, — сказала она тихо. — Прошу только не закрывать сердце для этой возможности. Дай мне время показать, что это не мимолётная глупость, а нечто настоящее.

Джеймс долго молчал, обдумывая её слова, а Маргарет, потянувшись через стол, осторожно взяла дочь за руку, — жест, полный молчаливой, но вполне ощутимой поддержки.

— Он спас тебе жизнь однажды, — тихо заметила Маргарет, глядя на мужа. — И, судя по всему, не раз с тех пор проявлял куда больше благородства, чем многие из так называемых приличных молодых людей, которых мы встречали здесь, в городе.

Джеймс тяжело вздохнул, вновь опускаясь на стул напротив дочери.

— Я не обещаю, что мне это будет легко принять, — сказал он наконец. — Но я вижу, что ты не ребёнок, гоняющийся за случайной романтикой. Ты приняла решение осознанно, зная о всех трудностях, которые оно за собой повлечёт. — Он помолчал, а затем добавил тише, с явным трудом произнося следующие слова: — Я хочу с ним познакомиться. Прежде чем составлю окончательное мнение.

***

Эльза почувствовала, как облегчение волной прокатывается по всему телу, ослабляя то напряжение, которое копилось в ней все эти недели вынужденного молчания.

— Спасибо, папа, — прошептала она, поднимаясь, чтобы обнять его через стол.

— Не благодари меня раньше времени, — предупредил он, хотя в голосе его впервые за весь вечер прозвучала тень настоящей теплоты. — Я всё ещё намерен как следует расспросить этого молодого человека о его намерениях, прежде чем позволю себе успокоиться на его счёт.

Джон, до этого молча наблюдавший за разговором из дверного проёма, куда прибежал, разбуженный голосами, наконец решился вставить и свою реплику с тем неподражаемым простодушием, свойственным младшим братьям.

— А он правда учил тебя стрелять из лука? — спросил он с неприкрытым восхищением. — Можно мне тоже научиться, когда мы к нему поедем?

Несмотря на всю тяжесть предшествующего разговора, Эльза не смогла сдержать смеха, а вслед за ней невольно улыбнулись и оба родителя, чувствуя, как напряжение вечера наконец начинает понемногу отступать, уступая место робкой, но вполне реальной надежде на то, что семья их, при всех предстоящих трудностях, всё же найдёт способ принять правду, которую Эльза так долго боялась произнести вслух.