Два ветра

Первый день пути дался ей тяжелее, чем она ожидала.

Земля, через которую она ехала, была ей совершенно незнакома — не привычные окрестности лагеря, которые она успела изучить за недели пребывания там, а дикая, необжитая местность, где приходилось полагаться лишь на собственную память о пройденном сюда пути да редкие, не слишком надёжные ориентиры вроде очертаний далёких гор или направления течения встречавшихся рек.

К полудню солнце палило нещадно, и Эльза, поившая Мисти из каждого встречного ручья, чувствовала, как усталость от бессонной ночи начинает сказываться сильнее, чем ей хотелось бы признавать самой себе.

Она держалась настороже постоянно — рука то и дело невольно тянулась к пистолету за поясом при каждом подозрительном шорохе в кустах, при каждом отдалённом силуэте на горизонте, — память о нападении бандитов на их обоз и о собственном ранении в предрассветном лесу слишком свежа была ещё в её сознании, чтобы позволить себе расслабиться хотя бы на мгновение.

***

На второй день путь пролегал через каменистое ущелье, где узкая тропа вилась между высокими, нависающими скалами, и именно здесь удача едва не отвернулась от неё окончательно.

Мисти, испугавшись внезапно взлетевшей из-под копыт стаи перепелов, резко шарахнулась в сторону, и Эльза, не удержавшись в седле, полетела вниз по каменистому склону, чудом избежав серьёзных увечий, отделавшись лишь многочисленными синяками и парой неглубоких царапин.

Она долго лежала на земле, переводя дыхание и проверяя, не сломано ли что-нибудь, прежде чем, стиснув зубы от боли, всё же поднялась и, прихрамывая, отправилась искать разбежавшуюся от испуга лошадь.

К счастью, Мисти не убежала далеко, остановившись чуть дальше по тропе, дрожа всем телом, — и когда Эльза наконец нагнала её, усталая и покрытая пылью, она позволила себе несколько долгих минут просто прижаться лбом к тёплой шее лошади, собираясь с силами для продолжения пути.

***

Третья ночь застала её в открытой степи, слишком опасной для того, чтобы разводить костёр, способный привлечь ненужное внимание, и Эльза, завернувшись в тонкое одеяло, долго лежала без сна, прислушиваясь к каждому звуку в темноте, сжимая пистолет в руке до тех пор, пока измождение всё же не взяло верх над бдительностью.

Ей снился Пума — тревожный, обрывочный сон, в котором она никак не могла до него докричаться, а он оставался неподвижным, всё дальше растворяясь в клубящемся тумане, — и, проснувшись перед самым рассветом от собственного сдавленного всхлипа, она ещё долго лежала, глядя в светлеющее небо, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

***

К концу четвёртого дня, измученная, покрытая дорожной пылью и синяками, с потрескавшимися от постоянного напряжения губами, она наконец увидела знакомые очертания холмов, окружавших их новый дом в Орегоне, — и что-то в груди у неё сжалось от облегчения настолько сильного, что на глаза сами собой навернулись слёзы.

Дом.

Она добралась.

Мисти, будто почувствовав близость знакомой конюшни, прибавила шаг, и когда Эльза наконец подъехала к их скромному деревянному дому, силы, казалось, оставили её почти полностью, стоило только увидеть свет в окнах, свидетельствующий о том, что семья её ещё не спала, несмотря на поздний час.

***

Тем же вечером, в лагере, оставшемся далеко позади, Маленький Пума проснулся с первыми лучами солнца, как делал это почти каждое утро, — и что-то сразу показалось ему не так, какое-то смутное, необъяснимое ощущение пустоты, повисшее в воздухе спящего лагеря.

Он вышел наружу, привычно оглядывая просыпающиеся типи, и лишь спустя несколько долгих мгновений осознал источник этой тревоги окончательно: место, где обычно паслась гнедая кобыла Эльзы, пустовало.

Он бросился к её маленькой палатке, откидывая полог с той поспешностью, которая мгновенно выдала бы его тревогу любому наблюдателю, — но внутри было пусто, лишь аккуратно свёрнутое одеяло да несколько мелочей, которые она, судя по всему, решила оставить как временный залог собственного возвращения.

Она уехала.

Уехала без прощания, без единого слова, оставив его в неведении относительно того, добралась ли она благополучно хотя бы до окраины лагеря, не говоря уже о безопасности всего долгого, опасного пути в Орегон.

***

Орлиное Перо нашёл его несколько минут спустя, всё ещё стоявшего у пустой палатки с тем застывшим, непроницаемым выражением лица, которое, впрочем, слишком хорошо знакомый с другом человек без труда мог распознать как маску, скрывающую самую настоящую тревогу.

— Она уехала, — сказал Маленький Пума прежде, чем друг успел спросить о чём-либо.

— Знаю, — сказал Орлиное Перо неожиданно спокойно.

Маленький Пума резко обернулся к нему.

— Ты знал?

— Не знал заранее, — уточнил Орлиное Перо, поднимая руки в примирительном жесте, — но видел, как она уезжала. Совсем рано, ещё затемно. И, если честно, видел кое-что ещё, о чём, полагаю, тебе стоит знать.

Маленький Пума нахмурился, ожидая продолжения с тем напряжённым нетерпением, которое давалось ему нечасто.

— Она заходила к тебе, — сказал Орлиное Перо тише, уже без привычной насмешки в голосе. — В твою палатку. Перед самым отъездом. Я как раз вышел проверить лошадей и увидел, как она тихо вошла внутрь, а через несколько минут так же тихо вышла и направилась прямо к своей кобыле.

Что-то дрогнуло в лице Маленького Пумы — смесь удивления, растерянности и того особого, щемящего чувства, которое приходит вместе с осознанием упущенной, но такой важной возможности.

— Она ничего не сказала, — произнёс он тихо, скорее самому себе, чем другу. — Я спал. Даже не почувствовал, что она была там.

— Может, именно этого она и хотела, — заметил Орлиное Перо мягко, впервые за их долгую дружбу говоря без единой тени привычной иронии. — Некоторые прощания легче произнести тогда, когда тебя не могут услышать в ответ.

***

Маленький Пума долго молчал, глядя туда, где ещё вчера стояла её маленькая, потрёпанная в долгой дороге палатка, а теперь оставалось лишь примятое пятно травы, единственное свидетельство того, что она вообще была здесь.

— Она обещала вернуться, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала та непривычная, едва сдерживаемая надежда, которую он нечасто позволял себе показывать открыто.

— Тогда, полагаю, тебе остаётся только ждать, — сказал Орлиное Перо, дружески кладя руку ему на плечо. — Хотя, зная её характер, не думаю, что ожидание продлится так уж долго. Она не из тех, кто легко отступается от собственных обещаний.

Маленький Пума кивнул, чувствуя, как тревога постепенно уступает место тихой, упрямой вере в то, что расставание это, каким бы неожиданным и болезненным оно ни оказалось в это утро, было лишь временной паузой перед продолжением истории, которую они оба, судя по всему, были твёрдо намерены дописать до конца, что бы ни лежало у них на пути.