Два ветра

Эльза не спала всю ночь.

Она лежала некоторое время, глядя в темноту своей маленькой палатки, пытаясь уговорить себя хотя бы немного отдохнуть перед предстоящей долгой дорогой, — но сон, как назло, упрямо ускользал от неё, стоило только закрыть глаза, сменяясь беспокойными мыслями о предстоящем разговоре с родителями, о долгом, полном опасностей пути в одиночку через незнакомые земли, о человеке, которого она собиралась оставить здесь, пусть и временно.

В конце концов она сдалась, тихо зажгла небольшую свечу и принялась за дело — то самое привычное, размеренное занятие, которое, как она давно успела заметить, лучше всего помогало ей справляться с тревогой перед чем-то важным.

Она разобрала пистолет с той же методичной тщательностью, с какой делала это уже десятки раз прежде, тщательно протирая каждую деталь, проверяя механизм на предмет малейших неполадок, прежде чем аккуратно собрать оружие обратно и убедиться, что оно полностью заряжено и готово к использованию, если дорога вдруг преподнесёт ей неприятный сюрприз.

Затем она занялась одеждой — тщательно перебрала свои немногочисленные вещи, откладывая в сторону самое тёплое и прочное, что могло бы пригодиться в долгом пути: плотные штаны, крепкие сапоги, куртку из грубой кожи, которую выменяла у одной из женщин лагеря ещё несколько дней назад, предчувствуя, что рано или поздно подобная одежда ей понадобится.

Она уложила всё это в седельные сумки методично, ничего не забывая, — запас провизии на несколько дней, флягу с водой, немного целебных трав на случай непредвиденной раны, тёплое одеяло, — и когда наконец закончила все приготовления, небо за пологом палатки уже начинало едва заметно сереть, предвещая скорый рассвет.

***

Лагерь ещё спал глубоким, безмятежным сном, когда Эльза, полностью одетая для долгой дороги, бесшумно выскользнула наружу, стараясь не потревожить ту хрупкую предрассветную тишину, что царила сейчас над спящими типи.

Она знала, что должна была бы просто оседлать Мисти и уехать без лишних церемоний, избегая ненужных прощаний, которые могли бы лишь продлить и без того непростое расставание, — но что-то внутри неё, какое-то упрямое, не желающее уступать голосу разума чувство, настойчиво требовало хотя бы одного, последнего взгляда, прежде чем она отправится в путь.

Она тихо подошла к типи Маленького Пумы, зная его расположение достаточно хорошо после нескольких недель, проведённых в лагере, и на мгновение замерла у входа, прислушиваясь к ровному, спокойному дыханию, доносившемуся изнутри.

Она понимала, что могла разбудить его.

Могла произнести настоящее, полноценное прощание, с объятиями и обещаниями, с той нежностью, которую они оба уже успели открыть друг в друге за последние дни.

Но что-то в ней противилось именно такому прощанию — слишком тяжёлому, слишком похожему на настоящее расставание, а не на временную разлуку, которой она хотела, чтобы это стало.

Она осторожно откинула полог и бесшумно вошла внутрь.

***

Внутри было темно, лишь слабый, едва различимый утренний свет пробивался сквозь тонкие стены типи, позволяя различить очертания спящей фигуры на подстилке из шкур.

Маленький Пума спал крепко, и во сне лицо его, обычно такое сдержанное и настороженное, казалось удивительно молодым и беззащитным, лишённым привычной непроницаемости, за которой он так тщательно прятал свои истинные чувства при свете дня.

Эльза присела рядом на корточки, разглядывая его лицо в полумраке с той нежностью, которая, казалось, переполняла её сейчас до краёв, готовая выплеснуться наружу неудержимыми слезами, если она позволит себе хотя бы на мгновение расслабить тщательно удерживаемое самообладание.

Она осторожно, почти невесомо коснулась его волос, откидывая упавшую на лоб прядь, а затем, наклонившись ближе, прошептала так тихо, что звук едва ли можно было различить даже в полной тишине спящего типи:

— Я вернусь к тебе.

Она позволила себе задержаться ещё на мгновение, впитывая в память каждую деталь его спящего лица — редкую возможность увидеть его таким открытым, таким лишённым всякой защиты, — прежде чем осторожно поднялась, стараясь не издать ни единого лишнего звука.

***

У самого выхода она на мгновение обернулась, бросив последний взгляд на спящую фигуру, и почувствовала, как в груди разливается тёплая, но щемящая тяжесть — та особая смесь любви и грусти расставания, которая, казалось, теперь навсегда поселилась где-то в глубине её сердца всякий раз, стоило ей подумать о необходимости разлуки с этим человеком, пусть и временной.

Она тихо вышла наружу, аккуратно опуская полог за собой, и, бросив последний взгляд на спящий, безмятежный лагерь, направилась к тому месту, где ждала осёдланная накануне вечером Мисти.

Восток уже начинал розоветь первыми проблесками наступающего рассвета, когда она наконец вскочила в седло и, не позволяя себе больше оглядываться назад, направила лошадь прочь от лагеря — туда, где начиналась долгая, полная неизвестности дорога домой, в Орегон, к семье, которая, как она надеялась, всё ещё продолжала её ждать.

Позади неё, в тишине спящего типи, Маленький Пума на мгновение пошевелился во сне, будто почувствовав на грани сознания что-то важное, ускользающее прочь вместе с последними тенями уходящей ночи, — но так и не проснулся, оставшись во власти сна, в котором, быть может, ему всё же снилась она.