Два ветра

Эльза приходила в себя медленно, урывками, будто выныривая на поверхность из глубокой, вязкой воды, каждый раз ненадолго и каждый раз с трудом.

Сначала — запах дыма и каких-то трав, незнакомых, но не неприятных, чем-то напоминающих полынь после дождя. Потом — приглушённые голоса неподалёку, говорящие тихо, на языке, которого она не понимала, перемежающиеся долгими паузами. Потом — тупая, пульсирующая боль в плече, накатывающая волнами всякий раз, когда она пыталась пошевелиться.

Она открыла глаза окончательно только на третий или четвёртый раз, когда серый утренний свет, пробивавшийся сквозь стены типи, стал достаточно ярким, чтобы разогнать остатки забытья.

Она лежала на мягкой подстилке из шкур, укрытая тёплым одеялом, а плечо её было плотно перевязано чистой тканью, пахнущей теми же травами, что она смутно улавливала в своём полусне.

Рядом с ней, сидя на земле в терпеливом, неподвижном ожидании, сидела пожилая женщина — та самая, вероятно, кому она и была обязана перевязкой, — разглядывавшая её с тем спокойным, изучающим вниманием, с каким смотрят на нечто одновременно любопытное и слегка тревожащее.

— Где я? — прошептала Эльза хрипло, не особенно надеясь на понятный ответ.

Женщина ничего не сказала, лишь коротко кивнула, будто убедившись в чём-то важном, и, поднявшись, вышла из типи, оставив полог откинутым за собой.

***

Маленький Пума появился спустя всего несколько мгновений, будто ждал этого сигнала где-то поблизости, — и, увидев её открытые глаза, он на короткое мгновение застыл в проёме входа с выражением такого явного, почти болезненного облегчения, что Эльза, несмотря на слабость и боль, не смогла сдержать слабой улыбки.

— Ты очнулась, — сказал он, опускаясь на колени рядом с её постелью.

— Похоже на то, — прошептала она. — Хотя не уверена, что чувствую себя настолько же хорошо, насколько звучит эта фраза.

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором смешались облегчение, тревога и что-то похожее на еле сдерживаемое раздражение.

— Ты могла умереть, — сказал он тихо, но с той твёрдостью, которая не оставляла сомнений в силе его чувств, как бы сдержанно они ни были высказаны. — Пуля прошла рядом с крупным сосудом. Ещё немного левее — и я бы не успел ничего сделать.

Эльза виновато опустила взгляд.

— Я не подумала как следует, — призналась она. — Просто услышала новости и... не смогла остаться дома, зная, что ты можешь быть в опасности.

— Поэтому решила приехать одна, ночью, прямо в разгар после нападения на лагерь, где каждый чужак автоматически считается угрозой? — спросил он, и в его голосе, впервые за всё время их знакомства, прозвучало нечто похожее на настоящий гнев, хотя и сдерживаемый с явным усилием.

— Когда ты так формулируешь, это действительно звучит не слишком разумно, — призналась она слабо.

Он вздохнул — тяжело, устало, будто разом выпустив всё напряжение, копившееся с той минуты, как он увидел её раненой посреди тёмного леса.

— Это было безрассудно, — сказал он. — И храбро. Иногда сложно отличить одно от другого, когда дело касается тебя.

***

Она попыталась приподняться, но резкая боль в плече заставила её тут же со стоном откинуться обратно.

— Лежи, — сказал он строго, осторожно поправляя одеяло вокруг неё. — Рана серьёзная. Тебе нужно время, чтобы восстановиться, прежде чем думать о том, чтобы куда-то двигаться снова.

— А твоё племя? — спросила она, вспоминая наконец причину, по которой вообще оказалась здесь. — С тобой всё в порядке? С твоей семьёй?

Его лицо на мгновение помрачнело, и Эльза сразу поняла, что ответ не будет полностью утешительным.

— Мы потеряли многих, — сказал он тихо. — Отца ранили, но он выживет. Мать и сестра невредимы. Быстрый Олень тоже жив. Но лагерь у Кедровой реки больше не наш дом. Пришлось уходить сюда, на земли, которые пока никто ещё не решил у нас забрать.

Эльза почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не только от собственной боли, но и от осознания того, сколько всего пришлось пережить этим людям, пока она сама благополучно проводила зиму в тепле нового дома, наивно веря, что достаточно одного обещания, чтобы связать две настолько разные судьбы.

— Мне так жаль, — прошептала она. — Я даже не могу представить, через что вам пришлось пройти.

— Не надо жалости, — сказал он ровно, хотя не без некоторой мягкости в голосе. — Жалость ничего не меняет. Мы выжили. Это единственное, что имеет значение сейчас.

***

Она молчала некоторое время, разглядывая его лицо — усталое, с новыми, едва заметными морщинами тревоги у глаз, которых она не помнила с прошлой их встречи, — и чувствовала, как внутри неё крепнет решимость, о которой она сама ещё не до конца успела подумать до конца.

— Я не хочу возвращаться в Орегон, зная, что я больше ничего не могу для вас сделать, — сказала она наконец.

Маленький Пума посмотрел на неё резко, явно не ожидавший подобного заявления.

— Ты не можешь остаться здесь, Эльза. Это не твой мир. И твоя семья, наверное, уже сходит с ума от беспокойства, не зная, где ты и что с тобой случилось.

— Я оставила записку, — сказала она. — Они знают, что я поехала искать тебя. Не знают только, что нашла.

Он покачал головой, но что-то в его взгляде смягчилось, потеряв прежнюю резкость.

— Ты ранена, — сказал он. — Как только сможешь двигаться, тебе нужно будет вернуться домой. Не ради меня, не ради нас. Ради себя самой и своей семьи.

— А потом? — спросила она тихо.

Он ничего не ответил сразу, глядя куда-то мимо неё, будто вглядываясь в будущее, которое сам ещё не мог разглядеть достаточно ясно, чтобы облечь его в слова.

— Потом мы решим, что делать дальше, — сказал он наконец. — Но не сейчас. Сейчас тебе нужно отдыхать, а мне — вернуться к своим обязанностям здесь. Слишком многое случилось за последние дни, чтобы я мог позволить себе думать только о тебе одной.

Эльза кивнула, понимая справедливость его слов, хотя часть её сердца отчаянно желала, чтобы он остался рядом ещё хоть немного дольше.

— Спасибо, что нашёл меня, — сказала она тихо, прежде чем он поднялся, собираясь уходить.

Он на мгновение задержался у выхода, глядя на неё долгим, непроницаемым взглядом.

— Ты сама нашла меня, — сказал он. — Я лишь оказался достаточно быстрым, чтобы не позволить тебе умереть в процессе.

С этими словами он вышел, оставив её одну в полумраке типи, наедине с болью в плече и куда более сложным, куда более настойчивым переплетением чувств, которые эта ночь пробудила в ней сильнее, чем она когда-либо готова была признать даже самой себе.