Два ветра

Она осталась.

Не потому что Маленький Пума в конце концов согласился с её доводами — он, напротив, продолжал хмуро напоминать ей каждый день о необходимости вернуться домой, как только рана позволит ей выдержать дорогу, — а потому что сама Эльза, вопреки всем разумным аргументам, решила задержаться ещё хотя бы на несколько дней, убедив себя и, что было куда труднее, убедив его в том, что покидать лагерь в её нынешнем состоянии было бы попросту неразумно.

Рана заживала медленно, но уверенно — плечо всё ещё туго стягивала повязка, и любое резкое движение отзывалось тупой, ноющей болью, но Эльза, привыкшая с детства не позволять себе излишней жалости к собственному телу, довольно быстро научилась управляться с этим неудобством, почти не обращая на него внимания в течение дня.

На третье утро своего пребывания в лагере она проснулась ещё до восхода солнца — привычка, укоренившаяся в ней ещё с той первой дороги через прерию, — и, оставив спящий лагерь позади, направилась к реке, протекавшей неподалёку, туда, где, как она успела заметить накануне, среди прибрежных камней и невысоких кустов росло немало трав, знакомых ей ещё по материнским урокам, которые Маргарет когда-то давала ей дома, готовя дочь к жизни, полной непредсказуемых опасностей дальней дороги.

***

Эльза присела на корточки у самой кромки воды, придерживая раненую руку так, чтобы не тревожить её лишний раз, и принялась внимательно разглядывать растения, пробивавшиеся из влажной, богатой земли вдоль берега.

Тысячелистник — она узнала его сразу по характерным резным листьям, вспоминая, как мать когда-то показывала ей это растение, объясняя, что его настой хорошо останавливает кровотечение и снимает воспаление ран. Подорожник, растущий здесь в изобилии, — верное средство от порезов и укусов, если приложить свежий лист прямо к повреждённой коже. Дикая мята, чей резкий, свежий аромат она уловила прежде, чем разглядела сами листья, — хороша при простуде и расстройстве желудка, если заварить крепким отваром.

Она собирала травы методично, аккуратно складывая их в небольшой мешочек, сшитый накануне вечером из обрезка старой ткани, стараясь не срывать растения полностью, а брать лишь часть, оставляя корни нетронутыми, — привычка, которую она переняла ещё от матери, всегда повторявшей, что земля щедра лишь к тем, кто не забывает быть щедрым в ответ.

К тому времени, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать утреннюю прохладу, мешочек Эльзы был уже заметно полон, а сама она чувствовала ту особую тихую удовлетворённость, которая приходит, когда руки заняты чем-то полезным, а разум наконец получает короткую передышку от тяжёлых мыслей.

***

Вернувшись в лагерь, она устроилась в стороне от основных типи, у небольшого костра, который развела сама, — и принялась готовить настойки и отвары с той же методичной сосредоточенностью, с которой недавно собирала травы, вспоминая шаг за шагом всё, чему её когда-то научила мать: сколько воды нужно на горсть тысячелистника, как долго нужно томить отвар мяты, чтобы не потерять его целебные свойства, но и не сделать его слишком крепким для детского желудка.

Она не спрашивала разрешения ни у кого из старших племени — не потому что не уважала их порядки, а потому что интуитивно чувствовала: подобная просьба, произнесённая вслух, могла бы вызвать больше вопросов и колебаний, чем простое, тихое дело, сделанное молча, без лишнего шума и объяснений.

Первой её работу заметила та самая пожилая женщина, что перевязывала рану Эльзы в первую ночь, — она подошла ближе, с любопытством разглядывая аккуратные горшочки с готовыми отварами, расставленные Эльзой у костра, и что-то тихо спросила на своём языке.

Эльза, не понимая слов, но улавливая суть вопроса по интонации и жесту в сторону горшочков, просто протянула ей один из отваров, показывая жестом, что это для ран, и вторым жестом — прикладывая ладонь к собственному лбу — показывая, что другой отвар предназначен для снятия жара.

Женщина взяла оба горшочка с настороженным, но уже не враждебным любопытством, попробовала осторожно понюхать содержимое, и, судя по тому, как изменилось выражение её лица, узнала знакомые запахи трав, пусть и приготовленных чуть иначе, чем привыкла сама.

***

К вечеру того же дня слух о белой девушке, готовящей целебные снадобья, разошёлся по лагерю достаточно широко, чтобы к костру Эльзы начали подходить и другие женщины — сначала осторожно, издалека разглядывая её работу, затем, видя, что она не проявляет ни малейшего раздражения от их присутствия, подходя ближе, показывая жестами собственные незначительные болячки: ссадину на руке ребёнка, кашель у пожилого мужчины, синяк на колене девочки, упавшей накануне с лошади.

Эльза помогала каждому молча, без лишних слов, которые всё равно не были бы поняты, полагаясь на язык жестов и то универсальное, не требующее перевода взаимопонимание, которое возникает между людьми, объединёнными заботой о чужой боли.

Она не была настоящим лекарем — знала это лучше, чем кто-либо, — но те скромные знания, что успела перенять от матери за долгие годы дороги и жизни на границе цивилизации, оказались куда более востребованными здесь, среди людей, потерявших большую часть собственных запасов лекарственных трав вместе с прежним лагерем у Кедровой реки, чем она когда-либо могла предположить.

Раненое плечо, разумеется, давало о себе знать к концу дня тупой, изматывающей болью, но Эльза старательно не позволяла этому мешать работе, лишь изредка морщась, когда неосторожное движение отзывалось особенно резким уколом, — и продолжала растирать травы, процеживать отвары и раздавать их всем, кто нуждался, до тех пор, пока последний луч закатного солнца не окрасил небо над лагерем в глубокий, тёплый оранжевый цвет.

***

Маленький Пума нашёл её именно в этот час — усталую, с растрёпанными золотистыми волосами, выбившимися из наспех заплетённой косы и падавшими теперь на лицо непослушными прядями, с испачканными зелёным соком трав пальцами, но с тем спокойным, тихим удовлетворением на лице, которое появляется у человека, чувствующего, что день прожит не напрасно.

Он остановился неподалёку, некоторое время молча наблюдая, как она заканчивает разливать последний отвар по небольшим глиняным сосудам, предоставленным ей одной из женщин лагеря, и что-то в его взгляде, когда он наконец заговорил, было совсем не похоже на прежнюю сдержанную настороженность.

— Ты весь день провела за этим, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос.

— У вас не хватает лекарей, — ответила Эльза просто, не поднимая головы от работы. — Я умею немного. Показалось глупым сидеть без дела, когда я могу быть хоть немного полезной.

— Ты ранена, — напомнил он. — Тебе стоило бы отдыхать, а не работать целый день напролёт.

Она наконец подняла на него взгляд, и в её глазах, несмотря на явную усталость, светилось нечто упрямое и решительное, что он уже успел научиться узнавать в ней с самого первого дня их знакомства.

— Отдых меня утомляет больше, чем работа, — сказала она с лёгкой улыбкой. — К тому же, чем скорее вы снова будете здоровы, тем скорее я смогу с чистой совестью вернуться домой, не чувствуя, что бросаю вас в беде.

Он покачал головой, но что-то в этом жесте было далеко от прежнего неодобрения — скорее смесь удивления и того, чему он сам ещё не готов был подобрать точное название.

— Ты необычная женщина, Эльза Даттон, — сказал он тихо.

— Мне уже говорили, — ответила она, снова возвращаясь к своей работе с тихой, довольной улыбкой, тронувшей уголки её губ.

Он остался стоять рядом ещё некоторое время, молча наблюдая, как она заканчивает последние приготовления, и в этом молчаливом присутствии было что-то, что говорило больше, чем любые слова, которые он мог бы произнести вслух в этот тихий, окрашенный закатным светом вечер.