Два ветра

Весть пришла в начале весны, принесённая одним из торговцев, заехавшим в их края по пути дальше на север, — обычным человеком с обычными новостями о ценах на зерно и состоянии дорог, пока разговор за ужином случайно не свернул на события, произошедшие не так уж далеко от их нового дома.

— Слышали про племя, что стояло у Кедровой реки? — спросил торговец, отламывая кусок хлеба с тем безразличием человека, пересказывающего очередную дорожную сплетню, не подозревающего, что для кого-то за этим столом его слова прозвучат совсем не как сплетня.

Джеймс покачал головой, продолжая есть.

— Осейджи, что ли?

— Они самые. Говорят, отряд поселенцев решил, что земля им больше не нужна — ну, то есть нужна, конечно, только не им, а как раз тем поселенцам. Дошло до стрельбы. Многих положили прямо на месте, кто не успел уйти. Остальные разбежались кто куда — на свободные земли, дальше в горы, кто куда добежал.

Эльза почувствовала, как ложка выпадает из её онемевших пальцев, звякнув о тарелку с той неуместной громкостью, с которой любой звук отдаётся в мгновенно оглохшем сознании.

— Где именно это случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово давалось ей с невероятным трудом.

Торговец пожал плечами.

— Полдня пути отсюда, если верхом и не мешкать. У Кедровой реки, я же сказал. Не самые близкие соседи, но и не то чтобы совсем далеко.

Джеймс нахмурился, о чём-то задумавшись, но не стал развивать тему дальше, переходя к более насущным вопросам о ценах на муку, — обычный, будничный разговор двух взрослых мужчин, для которых судьба целого народа, оказавшегося не в том месте не в то время, была всего лишь очередной новостью среди множества других, услышанных за долгую дорогу.

Эльза сидела неподвижно, чувствуя, как весь мир вокруг неё сужается до одной-единственной мысли, пульсирующей в висках с оглушительной, невыносимой ясностью.

Кедровая река.

Полдня пути.

Осейджи.

Она не знала наверняка, было ли это то самое племя — мир был велик, а осейджей, вероятно, немало, — но что-то внутри неё, какое-то глубинное, необъяснимое чувство, отказывалось верить в случайное совпадение.

Она обещала ему, что это не будет прощанием навсегда.

А теперь, возможно, было уже слишком поздно узнать, сдержала ли она это обещание вовремя.

***

Остаток ужина она провела в оцепенении, механически отвечая на вопросы, которых почти не слышала, пока наконец не смогла удалиться в свою комнату под предлогом усталости.

Она не спала.

Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как внутри неё разгорается нечто настолько сильное и настолько безрассудное, что разум, обычно достаточно громко напоминавший ей об осторожности, на этот раз оказался практически бессилен перед этим порывом.

Она думала о его лице.

О том последнем взгляде, которым он смотрел ей вслед у реки.

О камне, который до сих пор носила на шее, спрятанным под тканью платья, — единственном напоминании о том, что их встреча была настоящей, а не просто красивым эпизодом из истории, случившейся с кем-то другим.

Она не могла просто лежать здесь, в тепле и безопасности их нового дома, зная, что где-то в полудне пути отсюда, возможно, прямо сейчас, человек, которого она обещала помнить, борется за собственную жизнь — или, что было куда страшнее додумывать до конца, уже не борется вовсе.

К середине ночи решение созрело в ней с той окончательной, необратимой ясностью, которая приходит только тогда, когда сердце окончательно перестаёт спрашивать разрешения у разума.

Она должна была узнать.

***

Она поднялась бесшумно, стараясь не разбудить спящий дом, и первым делом достала из старого сундука, задвинутого в дальний угол комнаты, ту самую ковбойскую одежду — штаны и рубашку с бахромой, которые Маргарет заставила её убрать подальше от глаз ещё осенью, но так и не решилась выбросить окончательно.

Она переоделась быстро, привычными движениями, чувствуя, как знакомая свобода одежды придаёт ей решимости, которой, возможно, не хватило бы, останься она в стеснительном шерстяном платье.

Затем она достала из-под кровати отцовскую старую винтовку — ту, что он давно заменил новой и держал теперь скорее по привычке, чем по необходимости, — и пистолет, с которым не расставалась с той памятной стрельбы на дороге, надёжно закрепив его за поясом.

Она долго стояла у стола в кухне, держа в руках карандаш и клочок бумаги, прежде чем наконец заставила себя написать хоть что-то — понимая, что оставить дом без единого слова объяснения было бы жестокостью, которую она не могла себе позволить, каким бы отчаянным ни было её решение.

*"Мама, папа. Простите меня. Я должна убедиться, что с одним человеком всё в порядке — человеком, о котором я никогда вам не рассказывала полностью, но который однажды спас мне куда больше, чем просто лошадь. Я знаю, что вы будете волноваться, и мне очень жаль причинять вам эту боль. Но если я не поеду сейчас, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, а этого я себе позволить не могу. Я вернусь, как только смогу. Пожалуйста, не думайте обо мне хуже за этот поступок. Люблю вас обоих больше, чем могу выразить словами. Эльза."*

Она оставила записку на самом видном месте стола, там, где мать наверняка найдёт её первой же ранним утром, и, в последний раз оглядев спящий дом, тихо выскользнула наружу, в прохладную темноту весенней ночи.

***

Мисти встретила её тихим фырканьем, будто действительно почувствовала, что предстоящая поездка будет не такой, как обычные утренние прогулки, к которым лошадь давно привыкла за месяцы спокойной, оседлой жизни в Орегоне.

— Прости, что бужу тебя посреди ночи, — прошептала Эльза, торопливо седлая кобылу дрожащими от волнения и холода руками. — Но нам нужно спешить.

Она вскочила в седло и на мгновение замерла, глядя на тёмные очертания дома, который они с таким трудом построили за эту долгую зиму, — дома, который она сейчас покидала без всякой уверенности в том, что поступает правильно, зная лишь одно: оставаться и просто ждать новостей было для неё сейчас попросту невозможно.

Затем она пришпорила лошадь и направила её прочь от дома, в сторону Кедровой реки, туда, где, если верить словам торговца, полдня пути отделяли её от ответа на вопрос, который жёг её изнутри сильнее любого костра.

Ночь была холодной и беззвёздной, тучи затянули небо плотной пеленой, скрывая луну, и единственным ориентиром служила едва различимая дорога под копытами лошади да смутные силуэты далёких холмов, угадывавшиеся на фоне чуть менее тёмного неба.

Эльза ехала вперёд, не оглядываясь, чувствуя, как страх за собственную безопасность растворяется где-то на фоне куда более сильного, куда более настойчивого страха — страха узнать, что она опоздала.

Она не знала, что найдёт на месте.

Не знала, жив ли он, невредим ли, там ли вообще, где она надеялась его найти.

Но она знала одно: она обещала ему, что это не будет прощанием навсегда.

И теперь, впервые в жизни, она собиралась выяснить, чего на самом деле стоит подобное обещание, данное сердцем, которое отказывалось слушать доводы разума.