Два ветра

Они добрались до Орегона поздней осенью — измученные, похудевшие, потерявшие в дороге куда больше, чем можно было унести в списках имён на деревянных крестах, разбросанных теперь по всей той бесконечной ленте прерий и гор, что осталась позади.

Земля, которую Джеймс выбрал для их нового дома, оказалась зелёной и влажной настолько, что Эльза в первые недели не переставала удивляться, как один и тот же континент может вмещать в себя одновременно выжженные солнцем равнины и эти густые, вечно сырые леса, где дождь, казалось, никогда не прекращался по-настоящему, лишь ненадолго затихая, чтобы собраться с силами для следующего натиска.

Они построили дом до наступления настоящих холодов — грубый, но крепкий сруб, пахнущий свежей смолой и мокрым деревом, — и когда первый снег лёг на крышу тонким, робким слоем, Эльза стояла у окна, наблюдая, как белые хлопья медленно опускаются на землю, и думала вовсе не о будущем, которое им предстояло здесь построить.

Она думала о прерии, оставшейся за тысячи миль позади.

О реке, о деревьях, о человеке, чьё лицо она помнила теперь так же чётко, как в тот последний день у воды, хотя разум и подсказывал ей, что память со временем должна была бы начать стираться, размываться, терять резкость очертаний.

Она не размывалась.

***

Зима в Орегоне оказалась суровым испытанием совершенно иного рода, чем то, к которому они успели привыкнуть за долгие месяцы дороги, — не открытая опасность бандитов или враждебной территории, а куда более тихий, изматывающий враг: холод, темнота, бесконечная сырость, забиравшаяся, казалось, во все щели их нового жилища, сколько бы дров они ни сжигали в очаге.

Маргарет, к некоторому удивлению самой Эльзы, восприняла необходимость выживания в этих условиях с тем же спокойным упрямством, с которым выживала в любых других обстоятельствах, — и с той же спокойной непреклонностью принялась восстанавливать в их доме подобие прежнего порядка, того самого, который так долго пришлось откладывать в сторону ради простого физического выживания на дороге.

— Мы больше не в прерии, — сказала она однажды за завтраком, когда Эльза, как обычно, появилась к столу в штанах, унаследованных ещё с той памятной сделки у миссис Хендерсон. — У нас теперь есть настоящий дом, соседи, церковь по воскресеньям. Тебе придётся снова научиться быть леди, Эльза, нравится тебе это или нет.

Эльза поморщилась, но спорить не стала — не потому что смирилась внутренне, а потому что понимала: в этом новом, оседлом мире у матери было больше оснований настаивать на подобных вещах, чем в те месяцы, когда простое выживание делало любые условности попросту неуместными.

Штаны снова уступили место платьям — на этот раз куда более серьёзным, чем то единственное голубое, которое она носила в дороге: тёмно-синее шерстяное для будней, более светлое, почти нарядное для церковных служб, требовавшее аккуратной причёски и той сдержанной, приличной осанки, которую Маргарет с неослабевающим терпением прививала дочери каждое утро заново.

Эльза носила их, стиснув зубы, и старательно улыбалась соседским дамам на воскресных службах, и училась заново вести те лёгкие, ничего не значащие разговоры, которых требовало от неё новое общество, — но что-то внутри неё, та самая упрямая, неукротимая часть, которая когда-то так свободно неслась верхом по открытой прерии, продолжала биться о невидимые стены этой новой, более цивилизованной клетки с тем же упорством, с каким билась когда-то о рамки любого другого мира, пытавшегося сделать её меньше, чем она была на самом деле.

***

По вечерам, когда домашние дела наконец заканчивались, а Джон и родители укладывались спать, Эльза часто садилась у окна с зажжённой свечой, доставала из-под подушки маленький кожаный шнурок с тёмным камнем и подолгу разглядывала его при неровном пламени, катая гладкую поверхность между пальцами.

Она никому не рассказывала об этом камне.

Даже Маргарет, от чьих глаз редко ускользало что-либо важное в жизни дочери, ни разу не спросила, откуда взялось это скромное украшение, которое Эльза иногда, тайком, надевала под воротник платья, там, где его никто не мог увидеть, — просто чтобы почувствовать его тяжесть у самого сердца хотя бы несколько часов подряд.

Она думала о Маленьком Пуме чаще, чем считала разумным для себя признавать.

Думала, представляя, как выглядит сейчас его лагерь под первым снегом, если снег вообще добрался до тех южных прерий, откуда они уехали так давно. Думала, вспоминая его короткие, скупые фразы, его редкую сдержанную улыбку, то, как он произносил её имя, будто пробуя его на вкус впервые.

Иногда, ложась спать, она пыталась представить, что он думает о ней так же часто, как она о нём, — а иногда, в более трезвые моменты, убеждала себя, что подобные мысли не более чем сентиментальная глупость восемнадцатилетней девушки, встретившей однажды интересного незнакомца и теперь наделяющей эту случайную встречу куда большим значением, чем она того заслуживала.

Но камень на её шее продолжал напоминать, что встреча была настоящей.

Что бы ни говорил ей разум по этому поводу.

***

К концу зимы, когда снег наконец начал отступать, а первые ростки зелени пробились сквозь ещё влажную от талой воды землю, в жизни Эльзы Даттон появилось нечто новое, чего она сама от себя не ожидала.

Один из соседских молодых людей, Томас Уиллер, сын местного торговца, начал уделять ей всё больше внимания на воскресных службах — вежливый, обходительный, с приятной улыбкой и той степенной серьёзностью, которая, по всеобщему мнению местного общества, делала его завидной партией для любой девушки на выданье.

Эльза принимала его внимание с той же вежливой сдержанностью, с которой принимала теперь почти всё в этой новой жизни, — не отталкивая, но и не поощряя, будто примеряя на себя роль, которую от неё ожидали, но которая всё ещё сидела на ней слишком тесно, как платье с чужого плеча.

— Он хороший человек, — заметила однажды Маргарет, наблюдая, как дочь провожает взглядом Томаса, покидающего их дом после очередного визита с вежливым разговором о видах на урожай. — И явно к тебе неравнодушен.

— Он приятный собеседник, — сказала Эльза уклончиво.

— Это не совсем ответ на то, о чём я спросила.

Эльза промолчала, глядя в окно на серое, всё ещё по-зимнему тяжёлое орегонское небо, и думала о том, что ей нечем было ответить матери — по крайней мере, ничем таким, что она готова была бы произнести вслух.

Потому что где-то глубоко внутри неё, вопреки всякой логике, вопреки расстоянию, вопреки самой очевидной невозможности когда-либо снова пересечься с ним на этой огромной, бесконечно разделяющей их земле, часть её сердца оставалась там, у той далёкой реки, рядом с человеком, чьё имя она так и не решилась произнести вслух ни разу за всю долгую зиму, боясь, что даже звук его имени, произнесённый здесь, в этом новом, чужом мире, может каким-то образом разрушить хрупкую память о том, что было настоящим.

Она сжала камень в ладони под тканью платья и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты, оставив вопрос матери повисшим в воздухе — таким же нерешённым, каким оставался для неё самой ответ на него.