Два ветра

Звук выстрелов донёсся до лагеря осейджей задолго до того, как кто-либо успел понять, что именно происходит, — далёкое, прерывистое эхо, разносившееся над прерией с той жуткой ясностью, с какой звук иногда путешествует по открытой местности, не встречая на своём пути ничего, что могло бы его заглушить.

Маленький Пума в этот момент чинил упряжь неподалёку от реки вместе с братом, и оба они одновременно подняли головы, прислушиваясь.

— Это не охота, — сказал Быстрый Олень тихо, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу.

Маленький Пума уже был на ногах.

— Это со стороны обоза.

Они не сговариваясь бросились к лошадям.

***

К тому времени, как они добрались до возвышенности, откуда открывался вид на лагерь переселенцев, стрельба уже стихла — сменившись той особенной, тяжёлой тишиной, которая наступает только после того, как случилось нечто непоправимое.

Маленький Пума остановил лошадь у края холма, не приближаясь ближе, — привычная осторожность, вбитая в него годами, не позволяла ему просто выехать к лагерю чужаков, каким бы ни было искушение узнать, что произошло, немедленно и наверняка.

Внизу, среди повозок, царило движение — суетливое, растерянное, лишённое всякого порядка. Несколько тел лежали неподвижно на земле, некоторые уже накрытые одеялами, другие ещё нет. Он насчитал не меньше пяти незнакомцев, чьи лошади и одежда явно отличались от той, что носили обычные переселенцы, — эти тоже лежали неподвижно, и по тому, как небрежно их оттаскивали в сторону от основного лагеря, было ясно, что о них никто особенно не скорбит.

— Бандиты, — сказал Быстрый Олень, разглядывая картину внизу с тем же напряжённым вниманием, что и брат. — Напали, пока большая часть мужчин была в отъезде.

Маленький Пума молчал, обшаривая взглядом лагерь — повозку за повозкой, лицо за лицом, — с той тщательностью, которую сам предпочёл бы не признавать вслух, даже перед самим собой.

Он видел вожака обоза, Джеймса, стоявшего среди людей с тем окаменевшим выражением лица, какое бывает у человека, который держится на одной лишь силе воли, не позволяя себе рухнуть прямо сейчас, когда вокруг него ещё нужна его твёрдость.

Видел женщину — его жену, судя по всему, — прижимавшую к себе мальчика, того самого, которого Маленький Пума видел прежде издалека.

Но её не было.

Он смотрел снова и снова, переводя взгляд от одной группы людей к другой, ища среди них знакомый силуэт — светлые волосы, характерную посадку в седле, ту особую манеру держаться, которую он уже успел выучить достаточно хорошо, чтобы узнать даже на таком расстоянии.

Её не было нигде.

***

Что-то внутри него сжалось — резко, неприятно, с той силой, которую он никак не ожидал почувствовать по отношению к человеку, которого едва знал, к тому же чужому, к тому же одному из тех, за чьим обозом он наблюдал исключительно из соображений безопасности своего народа.

— Что-то не так? — спросил Быстрый Олень, заметив, как изменилось лицо брата.

— Не вижу её, — сказал Маленький Пума прежде, чем успел остановить себя, и тут же пожалел о сказанном, услышав, как это прозвучало вслух.

Брат посмотрел на него внимательнее, но, к его чести, не стал развивать эту тему насмешкой, которую, вероятно, заслуживала подобная откровенность.

— Может, она среди тех, кто в повозках, — сказал он вместо этого, спокойно, без всякой издёвки. — Не всякий, кого не видно снаружи, обязательно мёртв.

Маленький Пума кивнул, стараясь удержать лицо таким же спокойным, каким оно было всегда, хотя внутри него царило нечто совершенно противоположное этому спокойствию.

***

Именно тогда он заметил движение у одной из палаток на краю лагеря — той самой, куда то и дело забегали женщины с тряпками и вёдрами воды, куда мужчины осторожно заносили раненых на самодельных носилках.

Полог палатки откинулся на мгновение, и оттуда вышла фигура — невысокая, в испачканной кровью рубашке, с растрёпанными светлыми волосами, наспех перевязанными подальше от лица.

Это была она.

Эльза быстро вытерла руки о какую-то тряпку, коротко перекинулась несколькими словами с одной из женщин, ожидавших у входа, и тут же скрылась обратно внутрь, прежде чем Маленький Пума успел разглядеть что-то ещё, кроме того, что она определённо была жива и, судя по всему, двигалась вполне уверенно, несмотря на явную усталость во всей её позе.

Он почувствовал, как что-то внутри него отпустило — резко, почти физически ощутимо, будто он всё это время держал дыхание, сам того не замечая.

— Она в порядке, — сказал он тихо, скорее самому себе, чем брату.

— Занята ранеными, судя по виду, — заметил Быстрый Олень, тоже разглядев её в тот короткий момент. — Не многие белые девушки умеют обращаться с кровью так спокойно.

Маленький Пума ничего не ответил, продолжая смотреть на палатку, хотя Эльза больше не появлялась.

***

Они наблюдали за лагерем ещё некоторое время — достаточно, чтобы убедиться, что непосредственная опасность миновала, что бандиты, кем бы они ни были, больше не представляют угрозы ни для обоза, ни, соответственно, для их собственной земли, — а затем развернули лошадей, чтобы вернуться и рассказать о случившемся старшим.

По дороге назад Быстрый Олень некоторое время молчал, искоса поглядывая на брата с тем выражением, которое ясно говорило о готовящемся вопросе.

— Ты правда испугался за неё, — сказал он наконец, не спрашивая, а скорее констатируя то, что уже понял по короткой реакции брата там, на холме.

— Я испугался, что ещё один обоз погибнет из-за людей, которые к нему не имеют отношения, — сказал Маленький Пума ровно, стараясь, чтобы голос звучал так же сдержанно, как обычно.

— Конечно, — сказал Быстрый Олень с той усмешкой, которую Маленький Пума уже научился безошибочно узнавать и которая всегда предвещала дальнейшее подтрунивание. — Именно поэтому ты чуть не свалился с лошади, пытаясь разглядеть одну конкретную девушку среди дюжины других людей.

Маленький Пума не ответил, глядя вперёд, туда, где их собственный лагерь уже показался среди деревьев.

Он знал, что брат прав — по крайней мере, отчасти, — но признать это вслух означало бы признать нечто такое, к чему он сам ещё не был готов, даже наедине с собственными мыслями.

***

Вечером, докладывая старейшинам о случившемся, он говорил коротко и по существу — о нападавших, о числе погибших, о том, что обоз, судя по всему, не пострадал настолько, чтобы отказаться от дальнейшего пути.

Чёрный Волк слушал внимательно, кивая время от времени.

— Это не первый раз, когда такие люди нападают на обозы в этих краях, — сказал он, когда Маленький Пума закончил. — И не последний. Земля видела уже много подобной крови, пролитой чужаками из-за чужаков.

— Нас это не касается, — заметил кто-то из старших мужчин.

— Пока не касается, — поправил Чёрный Волк. — Но чем больше таких людей приходит на эту землю, тем больше будет и подобной крови. И не всегда она будет литься только между ними самими.

Маленький Пума слушал этот разговор вполуха, думая вовсе не о будущих опасностях, а о той короткой фигуре в испачканной рубашке, промелькнувшей у входа в палатку, — уставшей, но живой, занятой чужими ранами больше, чем собственным страхом.

Он не знал, почему именно эта деталь застряла в его памяти сильнее всего остального увиденного за этот тяжёлый день.

Но она застряла.

И этой ночью, лёжа без сна дольше обычного, он поймал себя на мысли, что впервые за всю свою жизнь чувствует нечто похожее на желание оказаться ближе к чужому лагерю — не для наблюдения, не по обязанности, а просто для того, чтобы убедиться собственными глазами, что она действительно в порядке.

Он не позволил себе додумать эту мысль до конца.

Но она осталась с ним — тихая, упрямая, совсем как она сама.