Два ветра

Прошло два дня после нападения, прежде чем обоз вновь тронулся в путь, — два дня, за которые лагерь успел похоронить своих погибших, залатать самые срочные раны и хотя бы отчасти прийти в себя, насколько вообще возможно прийти в себя после подобного.

Эльза почти не спала все эти ночи.

Она то и дело просыпалась от малейшего шороха, рука сама тянулась к пистолету, который теперь всегда лежал рядом с ней, — небольшой, но увесистый револьвер, который отец вложил ей в руки на следующее же утро после стрельбы, без единого слова объяснения, потому что оба они прекрасно понимали, что объяснения здесь и не требуются.

— Носи его при себе, — сказал он тогда, и это было всё, что он сказал, но в его взгляде читалось нечто гораздо более тяжёлое: признание того, что мир, в который он привёл свою семью, оказался куда безжалостнее, чем он готов был признать раньше.

Эльза носила пистолет не снимая — за поясом штанов, которые она так и не сменила обратно на платье, хотя мать больше не заводила разговоров об этом, слишком занятая другими, куда более важными заботами после случившегося.

***

В то утро, когда лагерь снова готовился тронуться в путь, Эльза выскользнула за пределы повозок под предлогом поиска хвороста — предлогом достаточно правдоподобным, чтобы никто не стал задавать лишних вопросов, но недостаточно надёжным, чтобы полностью унять её собственную тревогу за то, что она делает.

Она понимала, что поступает неразумно.

Понимала, что после случившегося ей стоило бы держаться ближе к лагерю больше, чем когда-либо прежде, — и всё же что-то в ней, какая-то упрямая, не желающая сдаваться часть, отказывалась позволить страху полностью взять над собой верх.

Она всё ещё носила ту самую рубашку — испачканную, местами покрытую тёмными, засохшими пятнами, которые не поддавались никакой стирке без нормальной воды, а до ближайшей реки было слишком далеко, чтобы позволить себе такую роскошь в последние два дня, целиком ушедшие на заботу о раненых и погребение мёртвых.

Она знала, что выглядит ужасно — растрёпанная, измождённая, с тёмными кругами под глазами и кровью, въевшейся в ткань рубашки достаточно глубоко, чтобы напоминать о случившемся при каждом взгляде вниз.

Но у неё просто не было сил думать об этом сейчас.

***

Она шла вдоль края небольшой рощи, собирая хворост скорее машинально, чем осознанно, погружённая в собственные мысли настолько глубоко, что не сразу услышала звук приближающихся шагов.

Когда она наконец услышала — резкий хруст ветки под чьей-то ногой, — тело среагировало быстрее разума.

Она развернулась мгновенно, выхватывая пистолет из-за пояса тем движением, которое за последние два дня успело отпечататься в её мышцах куда глубже, чем ей самой хотелось бы признавать, — и направила его прямо перед собой, палец уже на спусковом крючке, дыхание сбилось, сердце заколотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Эльза, — раздался знакомый голос, и она узнала его прежде, чем успела разглядеть силуэт между деревьями.

Маленький Пума стоял в нескольких шагах, подняв обе руки на уровень плеч — не в знак капитуляции, а скорее в жесте, которым успокаивают испуганное животное, готовое сорваться в любую секунду.

Она не опустила пистолет сразу.

Несколько долгих секунд она смотрела на него сквозь прицел, тяжело дыша, и он стоял неподвижно, не делая резких движений, просто ожидая, пока она сама справится с тем, что творилось внутри неё.

— Это я, — сказал он тихо. — Опусти оружие.

Эльза моргнула, будто только что вынырнув из какого-то другого места, из той памяти, что не отпускала её последние двое суток, и медленно, дрожащими руками опустила пистолет, хотя пальцы всё ещё не могли до конца разжаться.

— Прости, — прошептала она едва слышно. — Я не хотела...

— Я знаю, — сказал он просто.

***

Он подошёл ближе, но остановился на некотором расстоянии, не пытаясь сократить дистанцию сильнее, чем она была готова сейчас выдержать, — та самая осторожность, с которой он, кажется, всегда умел обращаться с испуганными существами, будь то дети, застрявшие между корней, или девушки с пистолетом в трясущихся руках.

Его взгляд скользнул по её рубашке — по тёмным пятнам, засохшим на ткани, — и что-то в его лице изменилось, хотя он по-прежнему не произнёс ни слова упрёка или излишнего сочувствия.

— Это не твоя, — сказал он наконец, кивнув на пятна крови, и это прозвучало не как вопрос.

— Не вся, — ответила Эльза тихо, опуская взгляд на собственные руки, будто видела их впервые. — Я помогала с ранеными. Не было времени переодеться. Не было воды рядом, чтобы смыть.

Он ничего не сказал на это, просто продолжал смотреть на неё с тем выражением, которое она видела у него впервые, — не холодным наблюдением, а чем-то куда более пристальным, будто он пытался разглядеть за усталостью и кровью что-то важное, что действительно хотел понять.

— Мы видели, — сказал он наконец. — Издалека. Слышали стрельбу.

Эльза подняла на него глаза.

— И что вы сделали?

— Ничего, — сказал он честно. — Смотрели.

— Почему не помогли?

Он на мгновение отвёл взгляд, и в этой короткой паузе Эльза впервые почувствовала, что даже его сдержанность имеет пределы, за которыми скрывается нечто более сложное, чем простое равнодушие.

— Это не наша война, — сказал он тихо. — И появление наших воинов у вашего лагеря во время стрельбы могло стоить куда больше жизней, чем спасти. Ваши люди уже были напуганы. Увидеть нас в тот момент — значило бы дать им повод стрелять в обе стороны сразу.

Эльза молчала, обдумывая его слова, чувствуя, как в этой холодной логике всё же есть что-то, с чем невозможно спорить, каким бы горьким это ни казалось.

— Я никого не увидела, — сказала она наконец. — Из твоих людей. Я думала...

Она замолчала, не зная, как закончить эту мысль, сама толком не понимая, чего именно ожидала в тот страшный день.

— Я искал тебя, — сказал он вдруг, тихо, почти неохотно, будто это признание давалось ему тяжелее, чем всё, что он говорил до этого. — Среди тех, кого было видно снаружи. Не находил.

Эльза почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло — не от романтики этих слов, а от их простой, неприкрытой честности, настолько несвойственной ему, что она сразу поняла: он не привык произносить подобное вслух.

— Я была в палатке, — сказала она. — С ранеными.

— Я знаю. Видел тебя на мгновение.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Не спрашиваю, — сказал он. — Просто хотел, чтобы ты знала.

***

Они стояли молча некоторое время, между ними висело нечто гораздо более тяжёлое, чем в их прежних, лёгких разговорах у реки, — тень пережитого насилия, тень крови, которую ни один из них не мог сейчас полностью стереть словами.

— Я убила человека, — сказала Эльза вдруг, сама не зная, зачем произносит это вслух именно ему, а не матери или отцу, с которыми уже успела поговорить об этом не раз.

Маленький Пума посмотрел на неё внимательно, без осуждения и без наигранного сочувствия.

— Того, кто пытался убить твоих людей?

— Да.

— Тогда ты защищала свою семью, — сказал он ровно, без всякой патетики в голосе. — Это не делает тебя убийцей. Это делает тебя той, кто выжила.

Эльза почувствовала, как что-то в груди немного ослабло — не полностью, не так, чтобы боль ушла совсем, но достаточно, чтобы вздохнуть немного легче, чем она вдыхала последние два дня.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Он коротко кивнул, и в этом жесте было что-то, что заменяло ему все слова утешения, которые он, вероятно, просто не умел произносить вслух.

***

— Тебе нужно возвращаться, — сказал он спустя некоторое время, взглянув в сторону, откуда доносился отдалённый гул просыпающегося лагеря. — Твои люди скоро тронутся в путь.

Эльза кивнула, убирая пистолет обратно за пояс — на этот раз спокойным, уверенным движением, без прежней паники.

— Ты будешь рядом? — спросила она, сама удивившись собственному вопросу, прежде чем успела его обдумать.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Буду смотреть, — сказал он наконец. — Как и всегда.

Это было не совсем то же самое, что "буду рядом", но Эльза почему-то почувствовала, что для него это означает примерно одно и то же — насколько он вообще способен был позволить себе подобное признание.

Она развернулась, чтобы уйти, но остановилась на полпути.

— Пума.

Он поднял на неё взгляд.

— Спасибо, что искал меня, — сказала она просто. — Даже если не нашёл сразу.

Он ничего не ответил, только молча смотрел, как она уходит обратно к лагерю — уже не той испуганной, растерянной фигурой, что несколько минут назад целилась в него дрожащими руками, а кем-то более собранным, более твёрдым, хотя кровь на её рубашке всё ещё оставалась напоминанием о том, что невинность, с которой она начинала это путешествие, осталась где-то далеко позади, там же, где остались свежие могилы на краю прерии.