Мой ангел пахнет лилиями

- Ян! Завтрак стынет, твою мать, ты где?! - донеслось из кухни мамино сопрано, пробиваясь сквозь шипение газа и яростную перестрелку раскалённого масла с подсолнечными семечками. Я давно уже не спал - вечная привычка подниматься за три минуты до того, как взбесится будильник. Вообще-то я живу сам, но на выходных решил заскочить к предкам - как-никак у моей сестры-близнеца завтра день рождения, а я, блядь, понятия не имею, чем её одарить, хоть убей. Валялся на кровати, тупо пялился в потолок, мысленно считая трещины, которых там отродясь не водилось. И даже не услышал, как дверь с грохотом распахнулась и в проёме нарисовалась Аня.

- Ты оглох нахуй? Маме ещё сколько надрываться, или тебе личный курьер с пригласительным на серебряном блюде нужен?

Я аж подскочил, блин, врать не буду.

- А тебя в детстве стучаться не учили? А если я тут с правой рукой важные переговоры веду? - скривил я рожу.

Аня закатила глаза так, что чуть не потеряла их где-то в затылке, и выдохнула с такой горечью, будто я - самое живучее и противное лекарство, которое только можно найти в аптечке мира.

- Иди ты в пень. Тебе девятнадцать, а ведёшь себя как первоклашка, обоссанный.

- И я тебя обожаю, молокососина ты недоделанная. - парировал я, натягивая одеяло аж до самого носа. - А теперь вали, я краснею и таю, как снеговик в духовке. - на самом деле я ни капли не краснею, просто если Аня прознает, что на мне - её розовые пижамные штаны на низкой посадке с Хэллоу Китти, которые она припасла для своего «парня» (спойлер: он пока даже не в курсе, что он ей парень), - она меня на этих же штанах и вздёрнет, а я, сука, слишком молод и красив, чтобы так глупо умереть.

Аня прищурилась - так, будто рентген включила, а я в этот момент взмок, как олень в загоне перед открытием сезона. Она шагнула в комнату, прикрыла за собой дверь с тихим, но зловещим щелчком, и сделала один шаг к кровати - я автоматически отполз назад, будто меня за шкирку оттащили.

- А ты случайно не знаешь, куда подевались мои штаны?

- Какие, блять, штаны?

- Розовые.

- Я, по-твоему, пидор что ли, чтобы розовое на себя натягивать? Я, конечно, догадывался, что ты меня недолюбливаешь, но чтобы настолько низко пасть в своих обвинениях...

Она вцепилась в край моего одеяла и рванула на себя. Не знаю, каким чудом, но я успел скатиться с кровати рыбкой, приземлиться на четыре конечности и нырнуть под кровать - спасибо армейским рефлексам, которые всё ещё теплились где-то в глубине моих ленивых костей.

- А ну иди сюда, воришка паршивый! - рявкнула она. Я увидел, как прогнулся матрас под её весом, услышал шорох подушки, а когда её голова заглянула под кровать, я уже выскользнул с противоположной стороны, как контуженный партизан.

- Клянусь всем, что свято, я понятия не имел, что это твоё! Я думал, ты девочка, а тут размер - как у взрослого мужика, ебать! - выпалил я, сиганул за дверь и с грохотом захлопнул её прямо перед подушкой, которая влетела в косяк с такой силой, будто её заряжали из гаубицы.

- Ты же атеист, уёбок! - заорала она из-за двери.

- В такие моменты, знаешь, не только в бога верить начинаешь - ты себя видела, когда злишься? У тебя лицо так перекашивает, что я чуть штаны по-настоящему не обоссал, а не просто их надел!

- Открой, я тебе сейчас устрою такое светопреставление! - голос её звенел, как натянутая струна.

- Вот именно поэтому, дорогая сестра, я и не открою. Ни за какие коврижки. Жди, пока мама не позовёт нас кушать, а я пока тут, за дверью, буду переосмыслять свои жизненные решения.

- Я сказала, открой, мать твою! - заорала она так, что люстра качнулась, и влепила кулаком по двери с такой яростью, будто та лично оскорбила её любимую кошку. Дёрнула ручку - но хрен там, я-то здоровее в пять раз, и даже её праведный гнев не способен сдвинуть меня с места, если я не хочу.

- Я бы на твоём месте не размахивал этими спичечными конечностями, а то ещё переломишь - обидно будет.

- Пасть закрой, паразит!

- Ой, как некрасиво, Анечка, ты же девочка, - пропел я сладким голосом, прекрасно зная, что эта фраза - «Анечка, ну ты же девочка» - выбешивает её похлеще, чем я сам, а казалось бы, куда уж дальше. Она треснула по двери уже ногой - со всего маху, аж пыль с косяка посыпалась. Я не выдержал и прыснул в кулак, но сделал вид, что это просто прокашлялся, хотя уши уже покраснели от напряжения.

- Вот выберусь я отсюда, и я тебе, белобрысому клоуну, все волосы повыдёргиваю по одному! - рычала она сквозь щель.

- Кто бы говорил-то, кукушка хохлатая.

Она всегда называла меня «белобрысым», хотя мы оба - пепельно-русые, почти белые, как выгоревшая солома; это нам папа завещал вместе с фамилией и отчеством, так что обижаться вроде и не на что, но она всё равно каждый раз выкрикивает это с таким смаком, будто боевое проклятие придумала.

- Ян, хватит уже дразнить сестру, - раздался из коридора мамин голос - спокойный, как гладь болота, но с той ноткой, которая не терпит возражений.

- Она первая начала, мам! - крикнул я, прижимаясь спиной к двери для надёжности.

- А ты продолжаешь, - парировала она, уже ближе, и я услышал, как звякнула посуда в её руках.

- Я заканчиваю, заканчиваю... И вообще, я не виноват, что её пятнадцатилетний мозг так остро реагирует на любую шутку! Ань, хватит долбить мою дверь, а то она развалится, и ты будешь всю жизнь мне новую покупать!

- Это и моя квартира тоже, мудак! - донеслось с той стороны, и ещё один удар сотряс филёнку, а я только вздохнул и улыбнулся в потолок, потому что, блядь, люблю я эту психопатку, даже когда она пытается проломить стену ради моей же смерти.

Я всё-таки не выдержал. Услышал, как она замахивается для очередного сокрушительного удара по двери, и в долю секунды распахнул створку, присел на корточки и подхватил её под колени - одним рывком, по-армейски, забрасывая на плечо, как пятидесятикилограммовый мешок картошки, который ещё и визжит.

Она заверещала так, что, наверное, в соседнем доме собаки залаяли, и принялась лупить меня кулачками по спине - мелкими, но злыми, будто дятел-террорист. «Как по пизде ладошкой», - чуть не сорвалось с языка, но я вовремя прикусил губу: впереди, в проёме кухни, маячила мама с половником, и при ней так выражаться было бы уже перебором, даже для меня. Пришлось сглотнуть остроту и молча потопать к столу, неся на себе этот брыкающийся груз возмущения.

- Отпусти меня, Бармалей долбаный! - заорала она, дрыгая ногами и пытаясь достать меня пяткой по почкам.

- Господи, меня ещё никто так ласково не называл, - буркнул я, перехватывая её поудобнее, чтобы не выскользнула. - Я ранен в самое сердце, добивай меня своим спокойствием, умоляю... И не дёргайся, хуже будет - уронишься, будешь потом на меня жаловаться, что я тебе копчик разбил.

Она зарычала, но бить перестала - то ли устала, то ли поняла, что бесполезно. Я же, с чувством выполненного долга, занёс её на кухню и аккуратно, но без особой нежности, сгрузил на стул, словно куль с провизией, готовый к разгрузке.

- Завтрак, блин, нервов не хватает с вами, - проворчала мама, ставя перед нами тарелки, и я только виновато хмыкнул, глядя на Аню, которая сверлила меня взглядом, обещая мучительную смерть сразу после еды.

- Ян, ну надень майку хотя бы, «Давид», - вздохнула мама, ставя передо мной тарелку с яичницей, и окинула меня тем самым взглядом, которым только матери умеют выражать одновременно любовь, усталость и лёгкое разочарование в твоих жизненных выборах.

Я сидел за столом - без майки, в одних тех самых розовых пижамных штанах, которые висели на мне так, будто я украл их у великана-хипстера, и держались буквально на честном слове и остатках совести. Опустил взгляд вниз, на секунду завис, пытаясь понять, что, блять, не так. Ну, голый торс. Ну и что? Не на людях же.

- Я круче этой статуи, мам, - фыркнул я, насаживая на вилку кусок яйца. - У того чувака даже мышц нормальных нет, одна каменная анорексия. А у меня вон, - я повёл плечом, демонстративно напряг бицепс, отчего штаны чуть не сползли окончательно, - натуральное, своё, подкожным жиром не залитое.

И ведь правда - я всегда был медвежонком в хорошем смысле. Не в плане живота, нет, а в плане габаритов: плечи шире талии раза в полтора, руки как брёвна, спина - как шкаф. В спортзал я пёрся стабильно с четырнадцати лет, не для понтов, а потому что нравилось чувствовать, как тело слушается, как наливается силой. И сейчас, сидя на кухне в розовых штанах с Хэллоу Китти, я выглядел как уголовник, который сбежал из детского сада, но, блядь, выглядел убедительно.

- Заткнись и оденься, - буркнула Аня, не поднимая глаз от тарелки, но я видел, как уголки её губ дёрнулись.

- Завидуй молча... - ухмыльнулся я и отправил яичницу в рот, чувствуя, что эта победа - за мной, даже если она временная.

Из комнаты раздался настойчивый трезвон - мой телефон надрывался на прикроватной тумбочке, как будто ему платили за каждую секунду звонка. Я драматично извинился перед мамой и Аней, натянул сползающие штаны двумя руками, как рейтузы средневекового шута, и с достоинством удалился в свою комнату, попутно поправляя розового Китти, который смотрел на мир с моей левой ягодицы.

Закрыл дверь - почти бесшумно, без обычного грохота, потому что мама на кухне не простила бы мне второго акта в этой утренней драме. Схватил телефон с тумбочки - на экране высветилось имя: Макс. Мой идиот. Лучший друг. Кореш. Брат от другой матери и друг детства, в которого, как назло, беспамятно, по уши, с головой и прочими конечностями, влюблена моя сестра-близнец. А что такого? Ей почти шестнадцать, ему на той неделе стукнуло восемнадцать. И, кстати, совершенно не сложно догадаться, для кого предназначались эти чёртовы розовые штаны, которые я нагло спёр. А я что? Я тоже человек, я тоже хочу иногда побыть принцессой, блять. Почему всегда всё лучшее - детям, а старшему брату - объедки с барского стола? Вот я и взял, что плохо лежало.

Набрал его номер. Макс взял трубку со второго гудка, будто ждал.

- Что такое, пупсик? - протянул я в трубку, усаживаясь на край кровати и довольно ухмыляясь в потолок.

Голос с той стороны хмыкнул, и я услышал его фирменный смешок - тот самый, которым он обычно отвечал на мои выкрутасы за последние лет десять.

- Ты чего такой радостный? Опять Аню довёл до нервного тика? Или штаны мои всё-таки нашёл?

Я улыбнулся ещё шире - так, что скулы заболели, и лениво провёл ладонью по своим коротким, вечно торчащим в разные стороны волосам, будто приглаживая их, хотя толку от этого было как от козла молока.

- И то, и другое, - выдал я с гордостью, как ребёнок, которому удалось одновременно съесть две шоколадки и не попасться.

Макс на том конце прыснул так, что я услышал, как он поперхнулся воздухом.

- Я думал, ты серьёзный мужчина, боец, скала, а ты, блять, идиот идиотом. Розовые штаны украл, сестру довёл до инфаркта и ходишь счастливый, как пьяный ёжик.

Я не выдержал и рассмеялся в голос - от души, так что, наверное, даже Аня услышала и на кухне закатила глаза.

- Не знаю, брат, просто настроение какое-то угарное. Слушай... Тебе же Анька нравится? - спросил я в лоб, и даже не сделал паузу, чтобы он успел возразить. - Хотя не отвечай, я и так знаю, что да. Я тебя, сука, с первого класса знаю, у тебя эмоции на лице как на экране кинотеатра.

- С чего ты, блять, взял? - голос его дрогнул на полтона, и я мысленно похлопал себя по плечу.

- С того, что на своём дне рождения ты, будучи бухой в хлам, пытался надрать задницу кусту. Серьёзно, ты стоял посреди улицы и орал на зелёный куст: «Не смей так говорить об Ане!», а он, сука, даже рта не открыл. Раскрою тебе секрет, великую тайну века - это сказал я, а не куст, просто сидел за ним и решил тебя проверить. Ну что было, то было, не дрейфь, это останется между нами... ну, и тем кустом, если он вдруг заговорит.

Макс на секунду завис, а потом выдал такое матерное ругательство, что я даже зауважал.

- Ты, сука, конченый...

- Ага, - довольно подтвердил я, - но ты же меня всё равно любишь. А теперь давай по делу: штаны твои у меня, сестра в бешенстве, вечер обещает быть весёлым. Приезжай, устроим представление.

Макс уже открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о моей козлиной сущности - я буквально физически ощутил, как он открыл рот, чтобы выдать очередную тираду о том, какой я, блять, козёл, неблагодарная скотина и позор рода человеческого.

- А хотя не приезжай. То есть приезжай... Короче... Стой. Мне с тобой кое-что обговорить нужно. Конфиденциально, мать его, так что слушай внимательно.

- Мне уже страшно, блять, - выдохнул Макс, и в голосе его действительно проскользнула та смесь веселья и лёгкой паники, которую я так любил провоцировать.

Я усмехнулся, прикрыл дверь ногой, чтобы наверняка, и понизил голос до интимного шёпота - так, что даже стены бы не услышали, если б у них были уши.

- Короче, слушай в оба уха и запоминай, потому что повторять я не буду, а если переспросишь - сделаю вид, что мы не знакомы. Завтра у Аньки день рождения, и сегодня мы берём всё в свои руки. Нам понадобится: большая коробка, бант - чтоб был как с обложки глянца, подарочная упаковка, клей, торт - но не какой-то там, а нормальный, с кремом и шоколадными цветами, хлопушки - много, пару конфетти, и красная подарочная лента. И чтобы всё это было, сука, с иголочки, как у профи.

На том конце повисла пауза, а потом Макс выдал с неподдельным подозрением:

- Это звучит как набор для юных клоунов-террористов, честное слово. Ты что удумал, любимый мой? Только без членовредительства, я тебя умоляю.

Я улыбнулся почти хищно - так, что даже в зеркале на тумбочке увидел свой оскал и одобрительно кивнул самому себе.

- Узнаешь, когда приедет время. А пока собирай свою красивую задницу в кучу, натягивай джинсы, которые тебе идут, и чтоб через два часа был как штык у моего подъезда. Ну, в смысле, не у моего - у родителей. Я тут временно дислоцируюсь. Всё, приём, связь кончилась, давай работай.

И сбросил, не дав ему опомниться, оставляя в трубке только короткие гудки и, наверное, его растерянное лицо, которое я мог нарисовать по памяти с закрытыми глазами.

𓇢𓆸

Я рванул собираться с такой скоростью, будто за мной гналась стая голодных собак. Почистил зубы до скрипа, умылся ледяной водой - чтобы мозг проснулся, а не только тело, - и провёл по волосам рукой. Помогло, конечно, как мертвому припарка: они всё равно торчали в разные стороны, как у ёжика, пережившего ядерный взрыв, но хотя бы теперь я выглядел как человек, а не как бомж, который ночевал на вокзале.

Юркнул обратно в комнату и начал натягивать на себя боевой выход: чёрные спортивные штаны-ботинки с двумя белыми полосками по бокам и нарисованной веточкой сакуры - потому что я, блять, тонкая натура, просто с кулаками. Сверху - чёрная оверсайз укороченная футболка, специально такая, чтобы были видны шрамы на руках. А что? Нехуй было в пятнадцать лет гонять на мотоцикле без тормозов и думать, что я бессмертный. Теперь ношу их как боевые награды, и пусть завидуют. Носки, парфюм - негоже в люди вонючим выходить, я же не дикарь. Бумажник, телефон, ключи от моего новенького, черненького, как моя душа, «Ниссан Скайлайн» GTR R34. Как говорится, купил «Ниссан» - ебись с ним сам. Ну, я и ебусь, с любовью и матерными молитвами каждый раз, когда завожу.

Всё готово. Я вышел в коридор, на ходу зашнуровывая кроссовки, и крикнул в сторону кухни:

- Мам, я скоро вернусь! - и сам почувствовал себя лет на пять моложе, будто снова сбегаю на вечернюю гулянку, а не уже почти взрослый мужик с машиной и кучей проблем.

Из кухни выплыла Аня. Скрестила руки на груди, прищурила свои миндалевидные, кофейного цвета глаза - точь-в-точь как у меня, будто нас скопировали на одном принтере и даже настройки не поменяли. Копирка, блядь, с другой комплекцией.

- Куда это ты нафуфырился, красавчик? - спросила она с таким прищуром, будто собиралась меня допрашивать с пристрастием.

Я выпрямился, поправил футболку и с тихим выдохом выдал:

- А не лезь во взрослые дела, карапуз. Там тебе ещё рано.

- Что ты сказал? - в голосе её зазвенела сталь, знакомая мне с пелёнок.

- Люблю тебя, дура, говорю, - улыбнулся я, хлопнул дверью и выбежал вниз по лестнице, оставляя её стоять с открытым ртом, который, я знаю, через секунду растянется в улыбку - даже если она не хочет этого признавать.