Недружелюбный полурослик

Торин остановился в нескольких шагах, не сразу решаясь подойти ближе. На короткое мгновение он замер, всматриваясь в фигуру хоббита, будто надеясь уловить хоть что-то — движение, напряжение в позе, любую мелочь, которая могла бы объяснить, почему взломщик ушёл так далеко от лагеря.

Он едва слышно выдохнул и всё же сделал шаг вперёд, больше не скрывая своего присутствия.

— Неудобно спать с остальными? — негромко спросил Торин.

Собственный голос показался ему непривычным. Он впервые за несколько дней заговорил с хоббитом — и в этих словах уже не было той скованности и тяжёлой тени недосказанного, что прежде неизменно стояла между ними.

— Допустим, — спокойно отозвался Бильбо, не спеша даже повернуть голову в его сторону, будто сам факт присутствия Торина не заслуживал большего внимания. — Вот только я не совсем понимаю, зачем вы последовали за мной так далеко.

Он говорил ровно, почти безразлично, но в этой нарочитой невозмутимости ощущалась усталость, которую он уже не особенно старался скрыть.

— Хотел убедиться, что вы отдыхаете, — ответил Торин, негромко, без нажима, словно стараясь, чтобы слова прозвучали как можно спокойнее.

Он едва заметно пожал плечами, но взгляд не отвёл. В нём не было прежней жёсткости — только внимательность, почти настороженная, как будто он боялся упустить что-то важное. И, вопреки собственным ожиданиям, слова дались легко, без той тяжести, что преследовала его последние дни.

Бильбо всё же повернул голову и посмотрел на него, чуть приподняв бровь.

— Убедились?

В его голосе мелькнула тень насмешки, но она была слабее обычного — приглушённая, словно даже на это у него не осталось сил.

— Не совсем, — спокойно ответил Торин, выдержав его взгляд. — Почему вы покинули общий лагерь?

Бильбо на мгновение задержал на нём взгляд, словно оценивая, стоит ли вообще отвечать, затем отвёл глаза в сторону.

— Вы ведь сами ответили на свой вопрос. Ваши сородичи даже во сне такие шумные, что уснуть просто невозможно.

Фраза прозвучала коротко, почти небрежно, но в том, как он сжал пальцы на краю одеяла, чувствовалось напряжение.

Торин чуть прищурился, однако в этом движении не было прежней жёсткости. Скорее — аккуратная настойчивость и нежелание отступать, не из-за привычного упрямства, а из всё той же тревоги, о которой он не смел говорить вслух.

Он не стал перебивать сразу, а позволил тишине между ними растянуться, давая Бильбо возможность открыться самому.

И всё это время он не отводил взгляда — не давя, не пытаясь заставить, но оставаясь рядом, достаточно близко, чтобы Бильбо это чувствовал. В этой близости не было угрозы, лишь тихое, упрямое присутствие, от которого было труднее отмахнуться, чем от прямого приказа.

— Если бы всё было так просто, вы бы начали уходить с первых ночей, — наконец произнёс Торин, всё тем же ровным, негромким голосом. — Но вы ждали. И только сегодня взяли с собой одеяло.

Он сделал короткую паузу, внимательно следя за его реакцией, прежде чем добавить чуть мягче:

— Что изменилось?

Бильбо замер.

Едва заметно, всего на мгновение — но этого оказалось достаточно. Его пальцы непроизвольно сжались на ремешке сумки, будто он ухватился за него, чтобы удержать себя в привычной собранности.

— Просто решил найти другое место для сна, — ответил он после короткой паузы. — Мне в последнее время что-то плохо спится.

Торин чуть нахмурился, но в этом не было раздражения — скорее, тихое несогласие с этой придуманной причиной.

— Вы были на ногах весь день и даже не делали перерывов, — продолжил он, понижая голос, будто не желая разрушать и без того хрупкое равновесие. — Не поверю, что вы не устали настолько, чтобы уснуть.

Он говорил всё так же спокойно, почти мягко — непривычно для самого себя. В этих словах не было ни приказа, ни давления, но и отступать он не собирался. Однако в его тоне все еще чувствовалась настойчивость — та, что медленно, шаг за шагом, пытается преодолеть выстроенную перед ним стену недоверия.

— Придумайте себе любую удобную причину и возвращайтесь, — отмахнулся Бильбо, словно разговор начал его утомлять сильнее, чем сама усталость.

Торин некоторое время молчал, изучая его, словно решая, стоит ли сделать ещё один шаг.

— Или вы можете сказать правду, — произнёс он наконец, спокойно, без нажима. И, не спрашивая разрешения, опустился напротив. Движение было неторопливым, почти осторожным, словно предлагая свою компанию.

Бильбо ничего не ответил. Он продолжал копаться в своих вещах, словно разговор его не касался, но в его движениях проступала едва сдерживаемая дрожь — слишком явная, чтобы остаться незамеченной. Пальцы вдруг замирали, будто он на мгновение терял нить собственных действий.

В этой сбившейся, неуверенной последовательности жестов чувствовалось напряжение, которое он упрямо пытался скрыть.

Торин не стал торопить его. Несколько секунд он просто сидел напротив, наблюдая, позволяя тишине растянуться между ними. В ней не было неловкости — лишь ожидание, не осмеливаясь продолжать, словно делал шаг по тонкому льду.

— С тех пор как пришли люди... или даже раньше, — продолжил он наконец, уже тише, чем прежде, словно подбирая слова так, чтобы они не прозвучали как обвинение, — вы снова перестали спать. Не так ли?

Он внимательно следил за реакцией хоббита, за малейшими изменениями в его позе, в дыхании, в том, как напряглись его плечи.

— Откуда у вас вообще эта привычка — игнорировать отдых? — добавил он чуть мягче, и в этот раз в вопросе не было упрёка — только искреннее непонимание, и осторожный интерес.

— Идите спать, — упрямо повторил Бильбо, так и не подняв взгляда.

Ответ прозвучал глухо, приглушённо, словно он цеплялся за эти слова как за последнюю возможность закрыть разговор и удержать между ними привычную дистанцию.

Торин на мгновение сжал губы, подавляя готовый сорваться ответ. Раздражение мелькнуло — коротко, почти привычно, — но тут же уступило место другому чувству, более глубокому и опасному.

— Вы часть моего отряда, — произнёс он, и в голосе вновь появилась твёрдость, но теперь она звучала иначе: не как приказ, а как якорь, за который он сам же и держался. — Я обязан следить за вашим состоянием.

Он говорил ровно, сдержанно, но за этой сдержанностью угадывалось больше, чем просто долг. Это было нечто более личное, хотя он и не позволял себе оформить это в слова.

Бильбо резко вскинул голову.

— Не смейте приказывать мне, — пробормотал он, бросив на него быстрый, острый взгляд.

Этот взгляд был коротким, но колким, — в нём вспыхнуло раздражение, усталость и что-то ещё, более глубокое, что он тут же спрятал.

Но Торин не ушёл и не отвёл глаз. Он встретил этот взгляд спокойно, без привычной резкости в ответ, и удержал его чуть дольше, чем следовало. Не как вызов — скорее как возможность пробиться сквозь выставленную защиту, не разрушая её силой. И именно в этом молчаливом упрямстве — не отступать, но и не давить — его забота проявлялась куда яснее, чем в любых словах.

— Как правитель этого королевства, я имею право хотя бы на это, хотя бы пока вы находитесь на этой земле, — произнёс Торин ровно, но уже без прежней резкости, скорее как напоминание, за которым он пытался спрятать нечто более личное.

— Отлично. Тогда я просто уйду, — начал Бильбо, намереваясь подняться, однако слова оборвались прежде, чем он успел закончить фразу.

Ноги внезапно подвели его, и мир на мгновение пошатнулся, теряя чёткость. Он не успел ни выругаться, ни удержать равновесие — лишь почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Торин среагировал мгновенно. Его рука легла на плечо Бильбо, вторая обхватила его за талию, удерживая и не позволяя рухнуть. Движение было резким, почти инстинктивным, но в следующее же мгновение сменилось осторожностью. На короткий миг хоббит оказался слишком близко, почти прижат к нему, ощущая тепло и тяжесть чужого тела, ту самую надёжность, от которой невозможно было отмахнуться одним резким словом.

Торин не сразу отпустил его. Сначала он убедился, что Бильбо действительно держится, что тот не потеряет равновесие вновь, стоит лишь ослабить хватку. Его пальцы задержались на ткани куртки, прежде чем он помог ему опуститься обратно на матрас.

Даже после этого рука гнома на мгновение осталась на его плече, тяжёлая и тёплая, словно Торин всё ещё не был готов отпустить окончательно. Лишь спустя секунду он медленно убрал её, будто делая это с неохотой.

Он наклонился чуть ближе, всматриваясь в лицо Бильбо.

Даже в тусклом лунном свете было видно, насколько тот измотан: тёмные круги под глазами, бледность, которая уже не скрывалась ни за словами, ни за упрямством. Это было не просто отсутствие сна — это было истощение, накопившееся за долгие дни.

Торин нахмурился, и на этот раз он не пытался скрыть тревогу.

— Вы боитесь, что люди нападут? Или гномы Даина? — спросил он уже мягче, почти осторожно, будто проверяя, не заденет ли лишний раз. — Если дело в этом, я могу остаться на страже. Ночные дозоры для меня не новость, это не составит труда...

— Лишнее, — коротко отрезал Бильбо.

Он попытался приподняться, сфокусировать взгляд, вернуть привычную жёсткость, но это далось не сразу. На мгновение в его лице мелькнула растерянность, тут же подавленная усилием воли.

— Просто оставьте меня одного. Тогда, так уж и быть, я выполню вашу просьбу и посплю.

— Чтобы потом вы снова отказывались спать? — тихо спросил Торин. — Просто скажите причину. Я попробую помочь.

На мгновение повисла тишина.

И в следующий — Бильбо сорвался.

— Помогите лучше себе! — резко бросил он, вскинув на него взгляд, в котором вспыхнула злость, слишком живая, слишком настоящая, чтобы быть просто раздражением. — Вы вообще слышите себя? Каждую ночь вы будто сходите с ума! Не спите, бродите вокруг этого проклятого камня, разговариваете с ним, как с живым! Вы даже во сне о нём шепчете!

Он сбился на вдохе, но не остановился.

— Вы чуть не убили собственного кузена! — голос сорвался, стал ниже, жёстче. — И смотрите на всех так, будто готовы вцепиться в горло любому, кто посмеет сказать хоть слово о золоте! Вы... — он на мгновение запнулся, сжав пальцы в кулак, — вы обещали мне, что этого не будет. Что вы не станете таким.

Последние слова прозвучали тише, но от этого стали только тяжелее, будто вся накопленная за это время злость уступила место усталости и страху, которые Бильбо уже не смог скрыть.

Торин замер, не сразу находя, что ответить.

Слова будто дошли до него не сразу, медленно, тяжело, как если бы он только теперь начал слышать то, что раньше отказывался замечать.

А затем он неожиданно тихо рассмеялся — устало, почти беззвучно, и в этом смехе не было настоящего веселья, только горькое признание.

— И что здесь смешного? — нахмурился Бильбо.

— То, что мы ведём себя как два упрямых идиота, — ответил гном, посмотрев на него прямо. — Ходим кругами и молчим о том, что нас тревожит.

Бильбо невольно отвёл взгляд, будто эти слова задели точнее, чем он мог представить. Пальцы его на мгновение сжались еще сильнее, но так же быстро ослабли, словно он пытался не выдать этой реакции.

Торин помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже серьёзнее:

— Вы не хотите тревожить остальных своими проблемами. Потому что все готовятся к войне. Я чувствую то же самое. И... это проклятие...

Бильбо едва заметно вздрогнул.

Реакция была почти незаметной — короткое напряжение в плечах, резкий вдох, — но он тут же взял себя в руки, как будто надеялся, что этого окажется достаточно, чтобы скрыть её. На мгновение его взгляд стал расфокусированным, как будто он уже видел не лагерь перед собой, а что-то совсем иное.

— Я не хочу, чтобы мои люди думали об этом сейчас, — продолжил Торин. — Но, возможно, мы могли бы помочь хотя бы друг другу. Вы знаете о моей проблеме. Я — о вашей.