Недружелюбный полурослик

Бильбо не ответил сразу, и тишина между ними на этот раз стала тяжёлой и натянутой, как будто любое слово могло либо разрушить её.

Он медленно перевёл взгляд обратно на Торина, задержавшись на нём чуть дольше, словно пытался найти в его лице что-то, что позволило бы ему довериться — или, наоборот, окончательно отказаться от этой мысли.

Губы его чуть приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, но слова так и не прозвучали. Он закрыл рот, отвёл взгляд, затем снова посмотрел на гнома — резче, почти с раздражением, но это раздражение было направлено скорее на самого себя.

Бильбо глубоко вдохнул, будто собираясь с силами, и на мгновение прикрыл глаза. В этом коротком движении было слишком многое: усталость, сомнение, желание отступить... и почти невыносимое понимание того, что Торин, возможно, прав.

Он снова открыл глаза и посмотрел на него — уже иначе, но всё ещё не решаясь сделать этот шаг до конца. Бильбо молчал долго, будто взвешивая каждое слово, прежде чем позволить себе ответить.

— Все действительно на пределе, — сказал он тихо, избегая прямого взгляда. — Лучше, если у них будет больше сил. Им нужно высыпаться.

Слова прозвучали ровно, почти рассудительно, но в этой ровности угадывалось усилие — как если бы он старательно держался за безопасную, обезличенную формулировку.

Он замолчал и на мгновение показалось, что на этом он и остановится, что снова уйдёт в привычную отстранённость, но что-то в нём всё же дрогнуло.

— Тогда от них будет больше пользы, — добавил он тише, уже почти вполголоса. Однако эта фраза прозвучала больше как оправдание, нежели как реальная причина.

Торин едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — лишь тихое понимание.

— Вы считаете, что как-то помешаете им?

Хоббит не ответил сразу, на этот раз его молчание было не защитой, а признанием, которое он не решался произнести вслух.

— Я знаю, — почти шёпотом ответил он.

Смысл дошёл до него не мгновенно, а постепенно, складываясь из деталей, которые он успешно игнорировал до этого момента и не связывал между собой: бессонные ночи, усталость, и все из-за криков.

Он нахмурился.

— Ваши видения... происходят каждый день? — спросил он осторожно, хотя ответ, кажется, уже начинал складываться сам собой.

Мысль пришла внезапно и неприятно чётко: за всё время хоббит будил их лишь несколько раз. Слишком мало, настолько, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Торин замолчал на мгновение, и в его взгляде что-то изменилось — понимание, медленно, но неотвратимо выстраивающееся из разрозненных деталей.

— Ваши крики... Подождите.

Он чуть подался вперёд, вглядываясь в лицо Бильбо внимательнее, чем прежде, будто только сейчас по-настоящему увидел то, что всё это время оставалось на поверхности.

— Сколько вы вообще спали за время нашего приключения? — спросил он тише.

Вопрос прозвучал почти ровно, но за этой ровностью скрывалось напряжение — слишком острое, чтобы его можно было не заметить.

— Просто у меня не было и нет никакого желания видеть их сонные и недовольные лица, — перебил его Бильбо, упрямо уходя от прямого ответа.

Торин на мгновение захотел продолжить разговор, но по итогу всё же отступил. Он понял достаточно.

— Я останусь с вами, — сказал он просто, без нажима, будто это решение уже не требовало обсуждения. — Всё равно сплю мало. И к тому же, вы не дадите мне проспать рассвет.

В этих словах прозвучала почти лёгкая попытка разрядить напряжение, но за ней по-прежнему стояла та же настойчивость. Он уже собирался подняться, чтобы сходить за своим спальником, но Бильбо внезапно остановил его, сжав рукав.

Жест был быстрым, почти рефлекторным, словно он сам не до конца осознал, что делает.

Торин замер.

— Я буду спать, — произнёс Бильбо, чуть тише, чем прежде. — Но здесь. Один.

Он сделал короткую паузу, прежде чем добавить уже твёрже:

— Идите к остальным. Вам нужен отдых.

В его голосе не было привычной язвительности или попытки уколоть — только сдержанная решимость, за которой скрывалось нечто более уязвимое.

Это заставило Торина на мгновение задержаться.

Он на мгновение перевел взгляд на руку, всё ещё сжимающей его рукав, затем медленно поднял глаза к лицу Бильбо. В этом коротком молчании не было ни спора, ни попытки настоять на своём — лишь тихое понимание, которое не требовало слов.

— Вам он тоже нужен, — негромко сказал Торин.

Он осторожно накрыл его руку своей, мягко, но уверенно, словно проверяя, не отстранится ли хоббит. Пальцы его на мгновение сжались, удерживая это прикосновение немного дольше чем следовало, после чего он всё же позволил себе отпустить.

Ладонь скользнула выше и легла на плечо Бильбо — спокойно, без спешки, мягко касаясь хоббита, в поддерживающем жесте.

— Я разбужу вас, если начнётся кошмар, — добавил он тише. — И... я знаю один способ, как избавиться от плохих снов...

В голосе мелькнула едва уловимая неуверенность, но он не стал объяснять, что это за метод. И не дожидаясь ответа, Торин поднялся, чтобы сходить за своим спальником, словно уже принял решение за них обоих.

Когда он наконец вернулся, Бильбо уже лежал на спине, глядя в тёмное небо. Он не повернул головы, не подал виду, что заметил его возвращение, словно намеренно игнорировал любое присутствие рядом.

— Не думаю, что ваши способы помогут, — произнёс он спустя несколько секунд усталым, почти обречённым голосом, будто заранее отказывался верить в хороший исход.

Торин не стал отвечать. Он лишь молча расстелил свой матрас рядом, не слишком близко, но и не оставляя между ними прежней дистанции, и лёг, повернув голову в сторону хоббита. Некоторое время он просто лежал, прислушиваясь к тишине и к его дыханию, прежде чем заговорить снова.

— Эти видения... давно с вами? — спросил он негромко, сделав последнюю попытку.

— Вас это не касается, — последовал ответ.

Торин не стал спорить и не попытался настоять. Он просто ненадолго замолчал, словно принимая эту границу, а затем спокойно произнёс:

— Тогда попробуем то, что знаю я. Для начала — колыбельная.

Бильбо резко повернул к нему голову и посмотрел так, будто перед ним оказался кто-то совершенно не в своём уме.

— Вы сейчас серьёзно?

— После Азанулбизара моя сестра долго не могла спать, — тихо ответил Торин, не отводя взгляда. — Я пел ей песни Эребора. И кошмары отступали.

Бильбо тихо фыркнул и отвернулся, будто сам разговор уже начал его утомлять сильнее, чем бессонница.

— Ну что ж, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее, — какая разница, под что засыпать: под храп или под ваше подвывание.

В его голосе мелькнула привычная колкость, но она была приглушённой, лишённой прежней остроты.

Торин на это тихо рассмеялся, совершенно не обидевшись, и перевернулся на бок, опираясь на локоть, чтобы лучше видеть его.

— Вы хотите сказать, что я плохо пою?

Бильбо скосил на него взгляд.

— Нет, что вы. Просто ваши песни звучат так, будто кого-то хоронят.

Торин на мгновение задумался, словно примеряя эти слова к правде, затем чуть заметно кивнул.

— Таково наше прошлое, — спокойно ответил он. — Но в них есть и другое. Они мелодичны, и их часто поют детям, чтобы успокоить.

За такое сравнение Бильбо бросил на него короткий, тяжёлый взгляд — почти раздражённый, но уже без прежней силы сопротивления.

— Не только вам позволено нас задевать, — добавил Торин с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Попробуйте расслабиться.

— Я это запомню, — пробормотал Бильбо и закрыл глаза.

Он сделал это не сразу — сначала задержал дыхание, словно прислушиваясь к собственному решению, а затем всё же позволил себе эту маленькую уступку.

Торин больше ничего не сказал.

Он лишь на мгновение задержал дыхание, словно прислушиваясь не столько к тишине вокруг, сколько к тому, что происходило внутри него самого, а затем медленно, почти незаметно выдохнул — и запел.

Голос его прозвучал тихо, но глубоко, мягко заполняя пространство вокруг. Мелодия текла неторопливо, тягуче, будто рождалась не здесь, а где-то далеко — в каменных залах, где каждый звук отзывается эхом, где память живёт в стенах и в песнях. Это была песня о дорогах, уходящих за горизонт, о доме, который ждёт, несмотря ни на что, о свете, который не гаснет даже в самой глубокой тьме.

Постепенно дыхание Бильбо выровнялось. Сначала едва заметно, затем всё спокойнее, глубже, пока напряжение, сковывавшее его тело, не стало отступать. Пальцы, до этого сжатые, медленно разжались, черты лица смягчились, и вскоре хоббит уже тихо посапывал, впервые за долгое время погружённый в сон — не тревожный, не прерывистый, а настоящий, глубокий.

Торин заметил это не сразу. Он продолжал петь, словно не решаясь остановиться, будто боялся, что стоит ему замолчать — и всё разрушится. Но когда он всё же позволил себе взглянуть на Бильбо внимательнее, сомнений не осталось. Тот наконец уснул крепким и спокойным сном.

Что-то внутри Торина дрогнуло — тихо, почти незаметно, но достаточно, чтобы изменить саму мелодию.

Не обрывая мелодии, он почти незаметно перешёл на другую песню — словно та сама повела его за собой. Она звучала тише, мягче, лишённая тяжести и скорби, что пронизывали прежние слова. В ней не было громких обещаний или героических клятв — только тихая, почти неосмелившаяся стать явной привязанность, о которой не говорят вслух при свете дня.

Это была песня о дороге, пройденной не в одиночку, о шагах, что звучат рядом, даже когда вокруг лишь тьма. О том, как кто-то ждёт — не требуя, не зовя, просто оставаясь. О связи, что не ослабевает ни от расстояния, ни от времени, ни от молчания.

Слова ложились сами собой, легко, как дыхание, будто он помнил их не разумом, а чем-то глубже — тем, что не поддаётся ни контролю, ни отрицанию.

Голос его постепенно смягчался, становился тише, теплее, словно он пел уже не в ночь, а для одного-единственного слушателя, который больше не слышал, но всё равно оставался рядом.

Он не заметил, в какой момент мелодия стала едва различимой и когда слова окончательно растворились в тишине, уступив место одному лишь ровному дыханию.

Вместе с этим постепенно ушло и напряжение, которое не отпускало его всё это время, удерживая в постоянной настороженности и не давая ни на мгновение по-настоящему расслабиться.

Мысли, ещё недавно навязчиво возвращавшиеся к одному и тому же, начали терять свою власть. Образ Аркенстона больше не вспыхивал перед глазами с прежней настойчивостью, не тянул к себе, не затягивал в привычный круг. Впервые за долгое время его присутствие словно отступило, оставив после себя непривычную, почти забытое ощущение тишины.

Торин не стал задумываться о том, что именно изменилось и почему это произошло именно сейчас.

Впервые за долгое время он не сопротивлялся сну и не пытался удержаться на границе бодрствования, а позволил себе просто закрыть глаза и отпустить всё, что до этого не давало покоя.

Он уснул спокойно, без борьбы, без тревожных мыслей, и эта ночь стала первой, в которой Аркенстон не нашёл места в его сознании.