Недружелюбный полурослик

Подъём начался сразу, как только они собрали вещи. Костёр потушили, лагерь свернули быстро — без лишних слов и без привычной суеты, потому что каждый понимал: медлить больше нельзя.

— Вперёд, — тихо сказал Торин, поднимая взгляд вверх, туда, где лестница терялась в камне, словно растворяясь в самой горе.

Он первым ступил на лестницу.

Остальные последовали за ним.

— Надеюсь, мои ноги не отвалятся раньше, чем мы доберёмся, — пробормотал кто-то из гномов, стараясь звучать беззаботно, но голос его всё равно выдал усталость.

Никто не ответил.

Они начали подниматься — сначала медленно, привыкая к ритму, затем всё увереннее, шаг за шагом, ступень за ступенью.

Почти без разговоров. Здесь не было места ни шуткам, ни невнимательности.

Каждое движение требовало сосредоточенности: одно неверное — и можно было сорваться вниз, где даже перелом оказался бы далеко не самым худшим исходом.

Иногда они останавливались, чтобы перевести дыхание, опираясь на холодный камень, но передышки были короткими — никто не хотел задерживаться дольше необходимого.

Подъём медленно вытягивал из них силы, оставляя лишь упрямство и немую решимость двигаться дальше.

Ступень за ступенью — всё выше и выше.

Лишь к вечеру отряд наконец достиг вершины.

Но облегчения это не принесло.

Лестница оказалась лишь началом.

Прямо перед ними поднималась гладкая каменная стена — без единого намёка на скважину.

— Быстрее, — напряжённо сказал Торин. — Нужно найти замочную скважину.

Гномы разошлись, внимательно осматривая гладкую поверхность стены, проводя пальцами по камню, выискивая хоть малейшую неровность.

— Мы уже каждую трещину проверили, — проворчал Двалин, не скрывая раздражения.

— А может... мы пришли не туда? — неуверенно произнёс Ори.

Слова повисли в воздухе, и тишина на мгновение стала тяжёлой, почти давящей.

Каждый думал об этом, но никто не решался произнести вслух.

— А может, вы всё-таки попробуете подумать? — сухо вмешался Бильбо, бросив на них быстрый, колючий взгляд.

Он сидел чуть в стороне, на холодном камне, словно вовсе не участвовал в их суете, и спокойно наблюдал за уходящим солнцем, пока гномы тщетно осматривали каждую поверхность.

— Или вы уже забыли, что написано на карте?

Гномы переглянулись.

Кто-то нахмурился, кто-то замер, словно только сейчас всерьёз задумался над его словами. Двалин недовольно сжал челюсть, Балин прищурился, перебирая в памяти строки карты, Ори растерянно перевёл взгляд с одного на другого.

В их лицах читалось одно и то же — замешательство. И запоздалое понимание, что они что-то упускают.

— В день Дурина последний луч заходящего солнца осветит скважину, — почти машинально повторил Торин. — И если мы его упустим...

— А может, — перебил Бильбо, уже не скрывая раздражения, — вы попробуете подумать, почему именно в день Дурина?

Он медленно обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом.

— Вы правда считаете, что в этот день солнце светит ярче?

Гномы замолчали: кто-то нахмурился, кто-то отвёл взгляд, явно пытаясь уловить, к чему он ведёт.

— Что отличает этот день от остальных? — тише, но жёстче продолжил Бильбо.

— Это последний день осени, — негромко сказал Балин.

— Новый год по гномьему летоисчислению, — добавил Торин, уже не так уверенно.

Бильбо чуть кивнул.

— И?..

Пауза затянулась, становясь почти неловкой, но никто так и не ответил.

— Это ночь, когда луна поднимается выше всего и светит ярче, чем в любой другой день, — наконец произнёс он. — Так, что её свет не затмит даже солнце.

Гномы замерли, вслушиваясь в его слова.

— И что нам это даёт? — нахмурился Двалин, всё ещё не улавливая смысла.

Бильбо устало выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, будто собираясь с терпением.

— Лунные руны. Древние письмена. Карта, которую можно прочитать только ночью... — он перевёл на них взгляд, выжидающий, почти требовательный, словно давая им шанс самим дойти до ответа.

Пауза затянулась. Никто не сказал ни слова.

Бильбо чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала тихая, почти обречённая усталость:

— Мы должны ждать.

Тишина.

— Ждать лунного света.

Гномы переглянулись. На этот раз — иначе. С пониманием, медленно проступающим в их взглядах.

— Откуда ты всё это знаешь?.. — пробормотал Глоин, всё ещё не сводя с него взгляда.

Бильбо тихо хмыкнул. На мгновение его лицо исказилось едва заметным выражением — тенью раздражения и холодного презрения.

— В этот день хоббиты заканчивают сбор урожая, — спокойно ответил он, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Суетятся до последнего, будто от этого что-то изменится.

Он на секунду отвёл взгляд, явно не испытывая к этому занятию ни малейшего уважения.

Короткая пауза.

Бильбо снова пожал плечами, возвращаясь к прежней невозмутимости:

— После этого приходят холода. Время, когда лучше не выходить из дома.

Он бросил на гномов короткий взгляд.

— Честно говоря, я удивлён, что вы сами этого не знаете, — сухо заметил Бильбо. — Всё-таки ваши предки были куда умнее...

Он на мгновение задержал на них взгляд, прежде чем добавить чуть тише, но не менее колко:

— Или, по крайней мере, не рассчитывали, что их потомки окажутся настолько безнадёжными.

Гномы переглянулись: кто-то нахмурился, кто-то уже открыл рот, явно собираясь возразить, но их прервал тихий, почти незаметный звук.

Перед ними опустился дрозд. Птица села на камень у гладкой стены и принялась что-то клевать, словно нарочно привлекая к себе внимание.

В этот момент облака медленно разошлись, и из-за них вышла луна — холодная, ясная, почти неестественно яркая.

Её свет мягко лег на камень, скользнул по поверхности, словно нащупывая что-то скрытое, и вдруг замер.

Там, где ещё мгновение назад была лишь глухая скала, проступило небольшое отверстие — замочная скважина.

Гномы не сразу осознали, что именно они видят.

— Я же говорил, — спокойно произнёс Бильбо, даже не поднимаясь, — что всегда прав.

Торин шагнул вперёд — быстро, почти резко; в его руках уже был ключ, и он без колебаний вставил его в скважину.

На мгновение всё вокруг словно замерло, гномы затаили дыхание, наблюдая, как ключ с трудом проворачивается, будто давно забытый механизм неохотно поддаётся чужой руке.

Раздался глухой щелчок, камень едва заметно дрогнул, и скрытая дверь начала медленно открываться, словно нехотя уступая давлению.

Изнутри повеяло холодом, а густая, неподвижная темнота встретила их из глубины прохода, заставляя на мгновение замереть, прежде чем они почти одновременно сделали шаг вперёд.

Один за другим они начали входить внутрь — медленно, осторожно, почти благоговейно, будто боялись спугнуть этот момент и разрушить его неосторожным движением.

Только Балин не выдержал: он остановился у самого входа и медленно опустился на колени, не в силах сдержать нахлынувшие чувства.

— Это место... это...

Голос его дрогнул.

— Эребор, — тихо закончил Торин.

Он провёл рукой по холодному камню стены, словно убеждаясь, что это не сон.

— Не верится... — прошептал Фили, медленно оглядываясь по сторонам. — Я вижу это своими глазами.

— Я тоже, — едва слышно отозвался Ори, не в силах оторвать взгляд от окружающих их стен.

Они стояли молча, впитывая каждую деталь, словно боялись, что всё это может исчезнуть в любой момент.

Даже те, кто никогда не жил здесь, ощущали это — глубокую, почти неосязаемую связь, своё место, свой дом.

Первым опомнился Бофур: он медленно поднялся на ноги и огляделся, будто что-то ища.

— А где наш взломщик?..

Вопрос прозвучал почти буднично, но в тишине зала он отозвался слишком громко. Гномы переглянулись, и в их взглядах мелькнуло запоздалое, тревожное понимание.

Гномы переглянулись — сначала непонимающе, затем всё более напряжённо. Кто-то нахмурился, кто-то инстинктивно оглянулся назад, к проходу, словно надеясь увидеть знакомую фигуру, отстающую всего на несколько шагов.

Торин уже смотрел в сторону тёмного тоннеля — неподвижно, напряжённо, будто мог разглядеть сквозь мрак то, что происходило далеко впереди. Его плечи едва заметно напряглись, пальцы сжались на рукояти ключа, который он всё ещё не выпустил из руки.

— Он ушёл, — спокойно сказал он, но в этой спокойности чувствовалось усилие. — Делать то, ради чего мы пришли.

Двалин тихо выругался сквозь зубы, отвернувшись. Кили нахмурился, сжав губы, будто собирался что-то сказать — и передумал. Фили лишь опустил взгляд, тяжело выдохнув.

Только Торин не двигался.

Он продолжал смотреть в темноту, словно пытался разглядеть в ней силуэт хоббита... или убедиться, что тот всё ещё жив.

Тишина снова опустилась на зал — тяжёлая, гнетущая. Гномы молча расселись вдоль стен, не переговариваясь, каждый погружённый в свои мысли, в которых уже не было ни радости возвращения, ни облегчения.

Только ожидание и глухая, тянущаяся изнутри тревога, от которой невозможно было избавиться: как бы они ни пытались думать о чем-то другом, мысли упрямо возвращались к одному — к хоббиту, который в этот самый момент шёл навстречу древнему ужасу.