Недружелюбный полурослик

— Я помогу вам, — после долгой паузы произнёс Бьерн. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Дам столько пищи, сколько вы сможете унести, чтобы пройти через лес. Но будьте внимательны.

Он обвёл гномов тяжёлым взглядом.

— Эльфы Лихолесья не брезгуют проливать кровь незваных гостей.

Предупреждение повисло в воздухе, тяжёлое и недвусмысленное.

— Спасибо за помощь, — Торин склонил голову.

Гномы последовали его примеру. Даже самые упрямые сделали это без колебаний.

Следующие несколько дней отряд провёл в напряжённых тренировках. Никто не говорил об этом вслух, но каждый помнил унизительный поединок. Они не желали уступать хоббиту — ни в скорости, ни в выносливости, ни в тактике. С раннего утра до заката двор оглашался звоном стали и глухими ударами.

Гэндальф наблюдал за этим с явным удивлением. Его спутники вдруг стали необычайно усердными, почти мрачными в своём рвении. Он не понимал причины такой перемены — но, сколько бы ни спрашивал, в ответ получал лишь уклончивые фразы. Ни один гном не желал распространяться о собственном проигрыше.

К вечеру они падали без сил, засыпая почти мгновенно.

Все, кроме Торина.

Несмотря на усталость, сон приходил к нему не сразу. И в одну из таких ночей он услышал крик.

Резкий, сдавленный.

Крик хоббита.

По какой-то причине он не разбудил остальных.

Торин приподнялся, бесшумно двинулся к двери и, оставаясь в тени, проследил за Бильбо. Тот стоял у стола, дрожащими руками наливая воду. Сделав глоток, он внезапно согнулся пополам, будто от резкой боли, и что-то сбивчиво забормотал себе под нос.

Это повторялось каждую ночь.

И к моменту, когда они наконец выдвинулись в путь, Бильбо стал мрачнее в несколько раз.

Некоторое время они шли молча.

Тропа постепенно сужалась, уходя вперёд тёмной полосой. Вдалеке уже поднималась глухая стена Лихолесья — плотная, почти чёрная даже при дневном свете. Деревья казались спаянными между собой, их кроны переплетались так тесно, что лес выглядел цельной, непроницаемой массой.

Чем ближе они подходили, тем прохладнее становился воздух. Запах сырой земли и прелых листьев долетал до них порывами ветра. Даже самые разговорчивые невольно притихли, разглядывая мрачную границу, за которой начиналась неизвестность.

Бофур был единственным кто осмелился нарушить нависшее напряжение.

— Бильбо, неужели ты обиделся на оборотня за то, что он твою вонь учуял? — громко усмехнулся он, явно рассчитывая разрядить обстановку.

Несколько гномов фыркнули, затем смех прокатился по отряду — привычный, грубоватый, с оттенком дружеской насмешки.

Но хоббит не поддержал их.

Он даже не попытался ответить колкостью.

Бильбо лишь медленно перевёл взгляд на Бофура. В его глазах не было привычной иронии, той живой искры, которой он обычно парировал любые поддёвки. Теперь там читалось лишь усталое раздражение — и что-то ещё, более глубокое, что сложно было назвать.

Чуть поодаль, не вмешиваясь, ехал на своей лошади Гэндальф. Он молча наблюдал за Бильбо, вспоминая слова Бьерна о странном запахе.

Тем временем смех в отряде постепенно стих. Один за другим гномы замолкали, чувствуя, что привычная насмешка не находит отклика.

Бильбо дождался этой тишины.

— Вам смешно, я смотрю? — спросил он, и на его губах появилась улыбка — тонкая, издевательская, почти болезненная.

Он обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем следовало.

— Скоро нам проходить через лес, где нет ни еды, ни воды, — продолжил он тише, но жёстче. — Где каждый шаг может оказаться последним. И при этом нам каким-то образом нужно не дать хозяевам леса узнать о нас.

Его голос стал холоднее. Насмешка в нём теперь звучала как упрёк.

— Да я этим эльфам... — воинственно замахал руками Глоин, вспыхнув привычной горячностью.

Бильбо коротко, почти устало выдохнул.

— Ох, ну конечно, — он закатил глаза, но в этом жесте не было прежней игривости. — Даже если вам удастся победить одного эльфа, остальные сделают из вас решето.

Он понизил голос почти до шёпота:

— И это если вам повезёт, и они схватятся за луки вместо мечей.

Слова прозвучали резко, без прикрас. Не как издёвка — как предупреждение.

И от этого стало не по себе куда сильнее.

— Ты что, намекаешь, что эльфы сильнее? — нахмурился Глоин.

В его голосе прозвучало не столько возмущение, сколько задетая гордость.

Бильбо медленно повернул к нему голову.

— Намекаю? — коротко фыркнул он. — Я абсолютно прямо говорю.

Слова прозвучали спокойно, без вызова и от этого только ударили сильнее.

Глоин вспыхнул мгновенно.

— Ничего! — горячо продолжил он. — Как только все семь гномьих королевств объединятся, нашим бойцам не будет равных!

Он сжал кулак так, что побелели костяшки. В его воинственном жесте было столько уверенности, что на мгновение могло показаться — победа уже предрешена.

Бильбо улыбнулся. Но эта улыбка была натянутой.

— Собираетесь всех превратить в фарш? — тихо спросил он. — Что ж... не терпится посмотреть.

Он смотрел на Глоина долго, внимательно — так, словно перед ним стоял не воин, а упрямый ребёнок, повторяющий громкие слова, в которые сам до конца не верит.

— Вообще-то я серьёзно, — упрямо бросил Глоин.

Бильбо чуть пожал плечами.

— Ну, так я тоже.

Его голос стал тише. Холоднее. В нём больше не было ни насмешки, ни раздражения — только какая-то тяжёлая, почти усталая убеждённость.

— Знаете, что в этом самое прекрасное? — вдруг спросил Бильбо. Он не повышал голос. Напротив — говорил почти мягко, и от этого по спине пробегал холод.

— Вы входите на поле боя после сражения... а вокруг — тишина. Такая гробовая, такая давящая тишина. Больше никаких криков, никаких приказов. Только тела ваших врагов, знакомых, друзей и близких.

Он сделал короткую паузу, давая им представить эту картину.

— Земля под ногами вязкая от крови. Запах железа в воздухе такой густой, что его чувствуешь на языке. Он въедается в лёгкие. В мысли. В саму память.

Никто не осмелился перебивать его.

— И вы смотрите на друга, с которым ещё утром делили хлеб. Смотрите на его лицо... — голос Бильбо стал глуше. — На то, что от него осталось. И убеждаете себя, что всё это было необходимо. Что иначе нельзя.

Он медленно перевёл взгляд с одного гнома на другого.

— А потом вы спокойно возвращаетесь домой.

Теперь его голос звучал почти шёпотом.

— Вас встречают, спрашивают, надеются, — продолжил Бильбо всё тем же ровным голосом. — И вы рассказываете, как он храбро бился. Как не отступил. Как держался до самого конца.

Губы хоббита дрогнули в подобии улыбки.

— Вы, конечно, не станете говорить, что он упал сразу, — добавил он тише. — Нет. Вы скажете, что он сражался за своё королевство. За честь. За будущее. Что он пал как герой.

Он чуть склонил голову.

— И что "плохой эльф" оказался хитрым ублюдком.

Слова прозвучали резко, чужеродно в его обычно выверенной речи.

В лесу стало тихо.

Даже топот притих. Никто больше не звенел доспехами, не перехватывал оружие. Ветер едва касался верхушек деревьев, будто и он прислушивался.

— Представляю, как они будут гордиться, — закончил Бильбо почти шёпотом. — Слагая легенды о его смерти.

Он отвёл взгляд к тёмной кромке Лихолесья.

— Бильбо.

Голос прозвучал негромко, но в нём была та твёрдость, которой никто не смел перечить.

Гэндальф оказался ближе и положил ладонь ему на плечо.

Прикосновение было мягким — почти невесомым, — но в нём ощущалась не сила, а просьба. Тихая и настойчивая.

Каждое его слово уже успело врезаться в отряд — не криком, не упрёком, а чем-то куда тяжелее. Они оседали в груди тупой, глухой болью, не давая ни оправдаться, ни возразить.

Даже самые вспыльчивые молчали. Слова Бильбо словно легли на отряд тяжёлым покрывалом — придавили, лишили привычной горячности, оставив лишь глухое дыхание и стук копыт по земле.

Тишину разорвал не крик — тихий, почти сорвавшийся голос.

— Ты не можешь знать, что такое настоящая битва, — пробормотал Торин.

Он не смотрел на хоббита. Взгляд его был обращён куда-то в прошлое — туда, где сталь звенела громче криков, а лица павших до сих пор вставали перед глазами. И в этих словах не было ни высокомерия, ни злости — только усталость человека, который помнит слишком многое.

— Зато вы знаете, — тихо ответил хоббит.

Он даже не повысил голоса. И от этого слова резали сильнее.

— Вы помните это чувство. Помните боль. Помните слёзы по тем, кого уже не вернуть. В мире, где тьма и без того пожирает сотни жизней, вы решили разжечь ещё одну войну. Ради чего? Ради чести?

Бильбо горько усмехнулся.

— Вести своих людей на смерть, чтобы доказать собственную значимость... Если вы называете это достоинством короля — тогда передо мной самый жалкий король из всех возможных.

Гномы замерли. Никто не осмелился поднять взгляд. Ни возмущения, ни ярости — только тяжёлое, глухое молчание.

Но Бильбо не остановился.

— Вспомните их крики, — произнёс он уже тише, но жёстче. — Вспомните, как они умирали у вас на руках. Вспомните усталость, которая ломает кости. И ту пустоту после победы... когда вместо триумфа внутри остаётся лишь тишина.

Он перевел взгляд на короля.

— Жизнь не монета. Её нельзя купить. Нельзя выменять на гордость или громкое слово. Я думал, что, потеряв столько братьев, вы научились ценить тех, кто ещё жив. Но вы... — он коротко выдохнул, — вы просто глупые гномы.

Сказав это, Бильбо развернулся и погнал пони дальше, не оборачиваясь.

Отряд последовал за ним молча.

Даже между собой гномы больше не переговаривались. Каждый вдох отдавался тяжестью в груди. Каждый думал о своём — о лицах, которые уже никогда не увидит.