Воплощение Жизни
— И он разводит руки, как великий первооткрыватель, и обращается в пыль!
Берт вдохновенно описывал последние мгновения существования Третьего из номеров. Ради этого он даже оставил своё очередное изобретение без присмотра. Шарообразная пыхтящая и иногда подпрыгивающая машинка с разными по цвету и форме фарами интересовала его куда меньше, чем восьмой пересказ сего невероятного события. Дух не скупился на эмоции, жесты, старательно повторял как можно точнее позу ушедшего номера и не боялся падать на спину, подражая моменту ошибки высшего.
— В пыль и воспоминания! — завершил он очередной свой рассказ. Герта, сидящая в углу и пристально следившая за очень опасной, на её взгляд, круглой блестящей металлической штуковиной, похлопала в ладоши. Четвёртая из номеров, для которой и затевалось представление, не двинулась. Механик подскочил, словно был полностью невосприимчивым к падениям, и метнулся к угрожающе тарахтящей диковинке.
После свершённых ошибок всех по порядку номеров он не потерял связи с высшим. Берта часто можно было найти рядом с Четыре — или Четыре часто можно было найти рядом с ним. Она молча наблюдала за вознёй умершего с какой-то странной вещью и попытками переделать её; она еле слышно отвечала на те вопросы, на какие изобретатель и сам знал ответ, и обделяла вниманием те, что особенно интересовали духа, заставляя его прибегать к проведению безумных экспериментов. Порой она слегка улыбалась или хихикала. Это случалось тогда, когда результат эксперимента влёк за собою весьма неприятные хозяину жилища разрушения. Иногда Смерть озвучивала нисколько не подходящий к ситуации факт. Этим она сбила в первый раз "юного гения" с хода мыслей, однако тот быстро подстроился и на полученные сведения об особенностях жизни аистов ответил рассказом о детёнышах невиданных существ с коротенькими передними лапками и большими, наверняка тяжёлыми головами, выразив неглубокие сожаления об их вымирании. В тот же миг Берт опомнился и добавил, что обязательно придумает средство, способное помочь поглядеть на этих созданий.
— Вполне вероятно, — сказала тогда последняя из Четверых. Любые фразы её, будь они какими угодно абсурдными, могли заиметь смысл по одному желанию её. И желтоглазый юноша, зная это, сделался тотчас невероятно горд собою. Он запомнил лестную оценку его планам и хранил её в сознании, повесив в вымышленной деревянной рамочке на вымышленную доску своих достижений.
Берт делился с воплощением Смерти непрерывным потоком выдумок и затей, не умолкая, рассказывал об успехах или безнадёжных провалах. Его не интересовали ответы или какая-то легко считываемая реакция — вполне хватало иметь постоянного зрителя. Духа устраивало, что никто не пытается привлечь внимание к персоне своей больше, чем к персоне его; ему нравилось исчезновение всех, кто мог помешать производить на свет чудеса из подворачивающихся вовремя материалов. Никому нельзя было теперь отвлечь его от творчества. Четыре молчала, и её, похоже, тоже ничто не беспокоило — это считалось высшей формой одобрения, благословения на создание любой бессмыслицы и применение самых невообразимых методов для нахождения чепухе места.
Неугомонного умершего притягивали различные способы занять бесконечность его времени. Он не только возился с загадочными механизмами, — хотя они, пожалуй, являлись его неизменными любимцами, — но и предпринимал попытки создать свой уникальный предмет одежды, ничем не походящий на однотипное и приевшееся, старательно очищал от земли и пыли втоптанные в грязь монеты, следил за колдовством Герты над полумёртвыми земными растениями и всевозможными процессами их оживления, возвращения в здоровое состояние. Самому ему постоянно хотелось испробовать какое-нибудь новое занятие, а после сделать на него честнейший отзыв из самых выразительных жестов и слов. Дело дошло до вырезания фигур из стекла, до выучивания правил огромного количества настольных игр, до переодеваний в знакомых и точного повторения поведения жертв с целью потехи, до лепки из глины и, наконец, до готовки. Здесь-то Берт и обнаружил, что неудачи не просто преследуют его, иногда сбивая с ног и разворачивая в противоположную сторону — они прочно приклеились к ладоням желтоглазого духа, к его пальцам. Они травили каждое новое блюдо, было оно простейшим или полное приготовление его должно было занимать месяцы. Они сжигали выпечку. Они заставляли воду вскипать раньше положенного срока. Они разбивали яйца мимо миски. Они рассыпали всё, что сыпалось и разливали всё, что лилось. Они не делали исключений никогда и ни на день не отставали от несчастного объекта их насмешек, и даже рыжеволосая посланница Смерти немного удивлялась, глядя на его мучения, ведь во всяком деле у него что-нибудь да выходило. Ни разу не случалось такого, чтоб не удавалось вообще ничего! А Берт всё воспринимал как вызов, как заросший ядовитыми колючками путь, испытания которого нужно лишь миновать, и тогда ему непременно явит свой образ успех. И он, опираясь на сию светлую мысль, откапывал где-то новые рецепты, заимствовал у кого-то посуду на замену разбитой и без оглядки на ошибки стремился создать шедевр кулинарии. Исключительно для того, чтобы насладиться им в компании Герты и Четыре, сообщив остальным о завершении своих страданий как о факте, не подкрепляемом видимыми доказательствами.
То ли в качестве награды за упорство, то ли просто так получил Берт от Смерти способность заглядывать в чужие сны. Он без промедления её использовал и рассмотрел как отличный вариант поразвлечься. Конечно, умерший не был из тех, кто думает только о себе и своём благополучии, — по крайней мере, он приложил все усилия, чтоб заверить в этом скептически настроенную публику из одного создания и высшего существа, — и он решил упросить Четыре позволить ему проводить в сновидения других душ, кроме души своей. Она согласилась без вопросов и условий. В результате дух приобрёл чудную возможность загонять жителей Небытия в долги, отталкиваясь от желания некоторых залезть туда, где им быть не следует. Например, влюблённые дамочки, ожидающие родственников старики, обиженные, искатели справедливости и несколько других категорий попало в список подверженных этой великой опасности — стать должником гениального изобретателя. Три предостерёг бы их, если бы существовал. Но силуэт его рассеялся в пространстве. Впрочем, механику быстро наскучило принимать у себя обеспокоенных недоступными им мыслями созданий, и он объявил об отказе помогать в их не вполне приличных порой запросах. Разумеется, он нисколько не уменьшил своего дохода — услугой проведения во сны могли пользоваться близкие знакомые Берта, однако им приходилось платить по ценам вдвое выше, чем ранее.
В какой-то ничем особенно не выделяющийся момент дух решил: он сотворит нечто значимое, настолько значимое, что тяжёлое от смысла. Его идеи превосходили одна другую по сумасбродности. На листах пожелтевших, пропахших воском, машинным маслом и чем-то, при горении источавшим сладковатый ядовитый запах, появлялись всё более проработанные схемы. Железные люди с десятком рук уже не считались для него чем-то выдающимся, ведь у каждого создания странным образом появлялась в голове мысль о возможности конструирования подобных машин, и трудно отыскать того, кто не смог бы представить одну из таких моделей, пусть они не были развиты и ломались прежде, чем показаться народу. Горящие колёса, формулы составляющих растворов, используемых Гертой при обработке растений от вредных насекомых, сейфы с невероятно сложными комбинациями замков... Для проникновения в такой, по задумке изобретателя, требовалось более шестидесяти различных паролей и кодов, составленных из символов разных алфавитов. Главное условие — вписывание любых дат рождения, имён, прозвищ, кличкек, а также их значений и расшифровок, запрещено. В конце концов Берт отказался от этой идеи — хотя был уверен, что она могла сделаться весьма прибыльной и востребованной. «Такие вещи надо изготавливать в единственном экземпляре», — изрекал он с мудрым видом. Огромный плакат с рисунком маятника, крохотного шарика на чрезмерно длинной нити, под которым разместилась выдуманная лестница, умевшая сворачиваться в тугую спираль и душить ступившего на неё... Девятнадцать стопок мелких квадратных листков, на каждом из которых была зарисована какая-нибудь деталь — на обратной стороне расписывались её функции... Стеклянные коробки с чрезвычайно хрупкими вещицами, словно сотканными из облачной ваты и шёлка... Последние так и стояли, покрывшись пылью и сыпучим мусором, нетронутые. Желтоглазый опасался к ним подходить и просто ждал, пока они скроются в хаосе и исчезнут с глаз. Проводя сутки напролёт в мастерской и занимаясь всеми этими чертежами, умерший, вероятно, не думал, как в один из таких часов к нему придёт поистине гениальная мысль. Ведь он отрицал идею простоты гениального, а эта мысль была до неприличия проста.
Зато когда сия идея посетила кишащее сумасшествием сознание духа, он уцепился за неё, как за цель своего существования, и глаза его в то мгновение загорелись не пыльным желтовато-коричневым, а кислотным лимонным оттенком. Берт, пополнив запасы мотивации и вдохновения, без промедления сжёг старые чертежи, ни капли не пожалев потраченных на них бумаги, карандашей и чернил, и единственным рисунком на всём его рабочем пространстве оказалась непрерывная линия, ровно и правильно сворачивающаяся в овал. Для красоты к нему добавилась рамка из абстрактных штрихов и завитков, но в самом овале ничего не обозначали — обычно в подобные отверстия запихивали кучу шестерёнок, гаек, инородных предметов, да к тому же каждый нумеровался и подписывался. В ответ на разумный вопрос рыжеволосой помощницы умерший гордо заявил:
— Это окно!
— Но ведь окна уже имеются в домах, — произнесла Герта.
— Не такое окно! — протянул Берт хитренько, размахивая указательным пальцем прямо перед носом девочки. — Это зеркальное окно. Это окно, способное показывать смотрящим в него далёкий мир и далёких созданий! Это окно, передающее изображение лучше всех земных художников и окно, воспроизводящее звуки чище всех записывающих приборов! Это — "Зеркало Небытия"!
Зеркало Небытия в сознании Берта представляло из себя устройство, позволяющее наблюдать за происходящим в обоих мирах, не перемещаясь туда самостоятельно. Оно могло показывать живых и мертвецов, передавать их речь. Некий портал, удобно висящий на стене напротив потрёпанного годами дивана, при лучшем исходе разрешил бы быть осведомлённым не только о событиях, свершающихся в настоящий момент, но и о тех, что свершились в прошлом. На будущее дух смотреть не рисковал — всё-таки ему вряд ли бы дали на то благословение. Однако прошедшее уже миновало, и оттого ему казалось простительным взглянуть на ушедшие дела ещё разок. Согласно его теории, пользование Зеркалом Небытия не требовало особенных навыков или платы сему таинственному предмету, несмотря на предположение Герты. Та предлагала устроить что-то вроде механизма оплаты кровью, волосами или частичками памяти. Затею отвергли, с подчёркнуто преувеличенной доброжелательностью высказавшись о жестокости юных душ. В ответ на фразы, не содержащие ни частички правдивого отношения изобретателя к мирам, рыжеволосая показала ему язык и покинула мастерскую. Туда она не возвращалась с тех пор. Даже в изменённом облике не приходила.
Задача перенести зеркало с бумаги в реальность не испугала духа и ничуть не затруднила его работу. Благодаря своей незамысловатости оно даже не распалось на части, как это частенько происходило с другими конструкциями. К удивлению, умерший придерживался схемы и не добавил никаких ненужных элементов творению. Почти всегда случалось так, что предмет, предназначенный для выполнения первого задания, делался пригодным ещё и для решения второго, третьего и так могло продолжаться до двенадцати — на этом числе изобретение ломалось. Место на стене напротив медленно рассыхающегося дивана идеально подходило для размещения там комнатного портала в чужие жизни. Механик обрадовался, поскольку, раз внимание будет всё равно привлечено только к сей завораживающей детали интерьера, вокруг, вдоль стен и по углам, можно было смело расставлять всё, в остальные комнаты не помещающееся. Предстояло закончить работу над новейшим устройством с помощью самого главного — придания выдумке необходимого смысла. Пока то было простым зеркалом, плоховато справляющимся даже с передачей отражения. Впрочем, здесь уже винили пыль. Она застилала как старое, так и новое.
По поводу особенности Зеркала Небытия Берт не беспокоился. Для него последний пункт в плане создания новшества являлся самым лёгким. От изобретателя ничего не требовалось, кроме умения вести переговоры. И он прекрасно умел их проводить — свидетелем его успехам, опять же, назвался бы Три, пусть и не без гримасы. Отчего-то дух был уверен: Четвёртая из номеров запросто согласится помочь ему в осуществлении сей великолепной идеи. Сомнения вовсе не проникали в голову желтоглазого, причём не только в моменты подобные, но и вообще. Он абсолютно всегда был убеждён, что действия его верны и логичны, а по завершении работы его пренепременно ждёт успех и очередная волна всеобщей зависти вперемешку с недоверием. Неудачи им не воспринимались совершенно; впрочем, как и удачи. Берт не прекращал деятельность и, доводя что-нибудь до конца, мгновенно принимался за следующее дело. На сей раз он оказался вновь прав. Смерть приложила ладонь к обратной стороне зеркала; оно тут же почернело сзади и засияло стеклянным серебристым блеском спереди. Пыль перестала заслонять рыжей её посланнице вид на веснушчатое лицо, и та, не упустив момент, скорчила парочку забавных рожиц.
— Благодарю, великая Четыре, — механик театрально поклонился номеру. — Так, так, так... Сейчас, сейчас, — приговаривал он, прилаживая Зеркало Небытия на заранее ввинченное в стену крепление и чуть поворачивая его, дабы оно смотрелось лучше. — Готово! — объявил он победно, после чего отбежал на несколько шагов, подпрыгнул и громко хлопнул в ладоши. — Ну, как вам?
— Стекляшка как стекляшка. У меня тоже такая есть, — проговорила Герта, вернув себе маску неудовлетворённости и недовольства.
— Да ну тебя, мелочь, — отмахнулся от неё приятель, — это выдающаяся штука! Грандиозная! Необычайная! Вот увидишь сама потом, — он легонько потряс приближённую Смерти за плечи, за что его оттолкнули, — эта вещица изменит жизнь обоих миров!
Герта пренебрежительно фыркнула. Конечно, она поверила в ценность изобретения. Она лишь не считала необходимым раньше подтверждения сей весомости оказывать товарищу честь вниманием и хоть прозрачной тенью восхищения.
***
Двое из Четверых покинули Землю, а ещё одно создание предпочло затеряться в тёмных её углах. А до того, как этот переворот в кваттуоризме случился, Четыре очень нравилось наблюдать за изменениями номеров. В этой вселенной менялись все, и те, кого изначально там не было, не становились исключением. Общаясь с людьми и духами, Первые невольно перенимали всё больше черт "низших созданий" и одновременно с тем становились как нельзя более похожи на исходные версии себя; и смертные находили в душах своих всё чаще черты, связывающие их с божествами. Однако вот Смерти захотелось взглянуть и в глаза того, кто прежний облик сохранил.
Смотритель не изменился ни внешностью, ни основами разума. Он только мог расширить знания свои, а вместе с ними ту библиотеку, где в архивах памяти хранились сведения обо всём увиденном, услышанном, изученном. Всё с той же улыбкой рассказывал номер о событиях Первого Измерения и упоминал забавные истории о жителях. Всё тот же верный навеки хозяину пергамент с пером кружился около него. Тем же блеском золота сверкали его глаза, и тот же звон раздавался при каждом движении воплощения Порядка, когда многочисленные украшения, коими был он обвешан, сталкивались в воздухе друг с другом, переплетались на пару секунд и расходились.
Юная душа. Тебе известна радость встречи со старыми знакомыми. Или неизвестна. Это на самом деле ничего не значит — ни для тебя, ни для меня.
Людям больше некому было отвечать, и иногда мне приходилось отвлекаться от подобных бесед и обращать внимание на жителей Земли, которым никто более бы не ответил. Разумеется, большинство из них так и остались неудовлетворёнными. Они думали, я их не слышу. Я слышу. А отвечаю тогда, когда сами они не могут. Во множестве случаев они способны если не произнести самостоятельно предполагаемый ответ с уверенностью, то угадать его. Это нетрудно.
Разговоры с Воплощением Порядка похожи на прослушивание великолепно составленных лекций лучших университетов. Так бы отозвались смертные о его речах. Интересно прежде всего отношение создания к тому, что оно произносит. Оттого мне и нравится раз в несколько тысячелетий вспоминать о традиции посиделок. Жители Первого Измерения прекрасно существуют и без того, чтоб докладывать о том месте. Я создала его и в мельчайших подробностях помню. Я знаю всё, что происходит там и что происходило. Отчёт мне не нужен. Есть удобный способ осведомиться — взглянуть самостоятельно. Уже не новость, что я могу быть где угодно в любое время. Так говорить проще. Но следует выразиться иначе. Я могу посылать незначительно отличающиеся сгустки энергии в выбранной мной форме туда, где мне удобнее будет их иметь. При этом я никуда не перемещаюсь, милая душа. Я там уже есть, но никто, даже приближённые мои или первые творения, не способен видеть. Видят куколок с белыми глазами, чёрных. Их легко делать — Два бы вскоре смогла. Они надобны для того, чтобы напомнить о них другим, поскольку создания порой что-нибудь да забывают. Ещё их весело перемещать по мирам. Я знаю одну синеглазую девицу, она сказала бы, что Четыре рассеялась по всей досягаемой и недосягаемой вселенной, по каждому измерению и пустоте, что энергия её витает в воздухе и травит оболочки живых, разрушает оболочки мёртвых. Прелестная Один; она права, и это я сказала ей так.
Вероятно, на следующую встречу нашу со Смотрителем я явлюсь не одна.
Увлекательный рассказ об изменениях Первого измерения был прерван. Вообще-то, я могла и так сказать, что там было, если бы только эти факты ценились. К кваттуоризму они не имеют отношения; упомяну эту забавную историю где-нибудь потом.
Если бы не настойчивость смертной девушки, посчитавшей необходимостью связаться с существами высшими, я не обратила бы внимания на неё. Они обыкновенно повторяли свои фразы недолго и скоро замолкали, ничего не ожидая. Разумеется, можно возвратиться к моменту их обращения. Скажу: Два не стала бы этого делать. И, поскольку это её люди, я не стану тоже.
А женщина не сдавалась, говорила монотонно и без устали. Её слышала не я одна, и воплощение Порядка был удивлён упорством и стремлением чего-то доказать то ли себе, то ли мне. Второй вариант звучит странно. Она ошибалась столько раз, что язык совершенно перестал напоминать латынь и сделался несуществующим. Слова произносила она без запинок и лишних повторов; если б она решила сделать этот язык официальным средством общения, он был бы неплох. Смотритель предложил прислушаться к ней наконец. Я знала, что он предложит — не стала отбирать у него возможность вмешаться. Пускай мгновение займёт особенное место в его архиве воспоминаний и внесёт некое разнообразие туда, в однотипные дни. За преданность кваттуористки была выдвинута им идея подарить что-нибудь ей. Ах да. Душа желала сделать что-то значимое для расшатавшегося устройства её мира. За всё существование Небытия и Земли никто не уведомлял о благих намерениях Четверых. Когда кому-то хотелось совершить хороший поступок, его просто совершали, и Первые о том узнавали позднее. Конечно, нисколько не выдающиеся создания не способны были сотворить нечто поистине значимое — возможно, оттого она и обращалась ко мне... Что же, я даровала своё благословение ей.
Я сообщила ей, что она умудрилась переврать все необходимые ей высказывания и тем самым призвала нечто из чужого мира. Смотритель посчитал её интересной и пожелал, чтобы Кристина Фрост знала о его присутствии. Это упоминание не играло важной роли. Женщина даже не принялась за изучение латыни после сего замечания. Её заверили, что её дитя будет невероятно значимой частью кваттуоризма; я посоветовала ей гордиться заранее им. Фигура номера Порядка слишком бросалась в глаза в этой картине, и я приняла решение стереть душе воспоминания о его облике — достаточно того, что она знала о своей ошибке и её так называемых последствиях. Последствий, впрочем, не наблюдалось, однако нельзя же так говорить. Прелестная душа живёт в мире, где они зачастую бывают. Как оказалось, именно силуэт Смотрителя придавал моменту должный вид, и без него вышло совсем не то, что было бы приятно вспоминать. Он полностью здесь со мною согласился. Мы, без сомнения, могли бы воссоздать стёртое, если бы я не решила оставить в покое измученную связью смертную. Людям идут на вред долгие взаимодействия с абсолютом Пустоты. Быстро убрав остатки из памяти счастливицы, я прервала связь с нею. Ни к чему ей в голове иметь этот огрызок действительности.
***
Юная душа, знаешь ли ты что-нибудь о законе равновесия? Это правило имеет разные способы проявления и обозначения. Смысл его одинаков: всякое явление рождает явление противоположное.
Не существует белого абсолюта, который смог бы полностью сравниться со мною в значении и влиянии на мир. Если бы такой нашёлся, равновесие снова нарушилось бы, поскольку существо, о котором я поведать хочу, впрямь полностью мне противоположно. Оно смертно; оно смертно по чужой воле. Мои проекции тоже смертны, но они смертны по моей воле; их считают за меня, следовательно, они смертны по собственному желанию, коли такое возникнет. Чаще возникает необходимость. О ней мало кто знает. Тому существу недоступна Пустота. Хотя оно могло бы оказаться там, могло бы поселиться там навечно. Оно этого никогда не захочет. Ему ближе смертные жители любого мира. Постоянного дома у него также нет. Зато оно может побывать везде, где есть живое.
Стоит сказать об очевидном: противоположностью Смерти считают Жизнь, и эта милая душа является воплощением Жизни. Чистейшее существо, не хранящее в сознании ни одной мысли тёмной, абсолютно бескорыстное, честное, всепонимающее. У неё — существо выбрало себе женскую фигуру, что я считаю логичным, — чудесные чёрные глаза. Представь себе, юная душа, номера с белым силуэтом и чёрным контуром черт лица. Это она! Она представляет себе номеров, однако ни разу не встречалась с ними, пусть и знает их облик. В Первом Измерении воплощению Жизни делать нечего — жизни там нет, а абстрактные понятия не нуждаются в её присутствии. С начала своего существования она скиталась по вселенным и измерениям, появляясь там, где требовалась в текущий момент. Не думаю, будто ей доставляет это неудобства, однако упомяну: она не обладает умением быть везде и сразу, и способность создавать своих копий ей тоже не дана. Она передавала измерению, избравшему её, энергию души своей, подобно избирающим номерам. Тем завершала свою жизнь в одном мире и перемещалась после смерти в другой, совсем не помня, каково было ей в прошлом. Когда я увидела её впервые, я подумала, что она — результат моей случайной ошибки. Ошибкой было попытаться её убрать из истории. Я исправила. Где она сейчас, я не сообщу.
Но сообщу, где она должна быть вскоре. Когда она закончит лечить и воскрешать важных созданий какой-то забытой планеты, она придёт на Землю и здесь в первый раз увидится лично с номерами. О, они будут обязаны ей и должны, но она не возьмёт благодарности за свою доброту; никогда не берёт. Ей более по душе исчерпать свои возможности и покинуть измерение, не слушая тех, кому она помогала и ради кого пожертвовала собственными ресурсами. Отчего-то она, как уже хорошо знакомый тебе Берт, бежит от признания.
Земля преподнесёт ей весьма интересный подарок. Наконец, спустя долгие миллионы лет, как сказали бы тут, она приблизится к тем, кто так ею любим. Здесь она породнится со смертными, ибо мать её будет смертной. Смертные не могут быть воплощениями чистой добродетели. Они имеют недостатки и несовершенства, но знаешь, что сказала бы она? «Solum quod imperfectum est vere perfectum est». Совершенность неидеального — повод её вечного восхищения. Hoc ineptum est. Стало быть, она будет очень рада, когда появится здесь в человеческом обличье, рождённая представительницей человеческого рода. У неё появится наконец Тень. Наверное, ужасно утомляет осознание своего бесконечного света. Разумеется, эта Тень будет много младше её, но ведь и сама она вновь всё забудет и станет расти, как растут самые обыкновенные человеческие дети. Ах, как грустно: её мечта исполнится, но она не узнает, что когда-то её настоящая жизнь была заветной мечтой каждого её отрезка существования. Верно, теперь в самом деле она сможет называться по своему значению. Она говорила однажды: «Представлять Жизнь должно быть позволено только тому, кто её проживает».
Если когда-нибудь ей захочется переместиться в Пустоту и сделаться второй её хозяйкой, — чего ни в коем случае не произойдёт, конечно, — она смогла бы взглянуть на результаты всех её трудов. Как она обрадовалась бы. Или наоборот. Ведь всё, что она старалась исправить, всё, на что тратила столько энергии, сколько Вторая из номеров и не подумала бы тратить на своих последователей, всё, что она оберегала и защищала, всё, что было ей дорого и ценно — всё в конце концов сломалось, испортилось, изжило себя вместе с очередной её оболочкой, растворилось, обратилось в песок и частички звёзд. Юная душа, неужто я всё ещё Смерть? Конечно. Мне нравится. Я не откажусь от своего значения лишь потому, что мне оно отчасти не подходит. Оно красивое и означает истинное совершенство — то совершенство, что идеально в своей белизне, прямоте и тишине. И я всё ещё разрушаю живущих созданий при долгом нахождении близко к ним. Она же способна исцелять прикосновениями.
Вот её душа. Ей послана спутница, с которой они разделят тело и сознание. Или, напротив, тело и сознание их будет поделено на двоих. Кристина Фрост должна быть счастлива. Всякая мать ведь желает своему ребёнку лучшей участи — а эта девочка уже является чьими-то светлыми предсказаниями и теориями. Она не осведомлена о своём значении и роли. Я скоро с нею увижусь; Четверо скоро увидятся с нею. На этом не закончится история её. Номера, пускай и много позаимствовали у людей, всё же не люди и считаются здесь чем-то вроде аномалии; жители сего мира получат внимание воплощения Жизни куда позже.