Зарождение кваттуоризма

Разочарование, гнев и какая-то неуместная обида — вот и всё, что могла бы сказать Два о своих эмоциях. Она злилась на испорченный праздник землян, злилась на себя, поскольку это допустила, злилась на факт существования в любом обществе создания, которому непременно захочется вытворить что-нибудь плохое. «Это же надо было задумать задержать невинных душ в чужом мире и помешать им вернуться домой как минимум до следующего Дня Единства! — негодовала она. Вероятность возвращения этих душ к людям живыми была бы минимальной, если бы злодеяние удалось. Конечно, Второй из номеров рано или поздно стало бы известно о творящемся у неё за спиной беспределе, однако как скоро? И отчего она не узнала о сотворившемся раньше? — Сперва Три, потом этот, всем мешают простые души. Даже плана не составил. Как при жизни являлся самонадеянным смертным, так и не изменился ничуть! Кто дал тебе право считать, будто ты можешь мстить за свою случайную смерть? Нет, ты даже месть не осуществлял достойно, ты действовал исподтишка, с расчётом на малую хитрость... — Два и сама не до конца понимала, что более не понравилось ей. Свой просчёт она проклинала, но также ругала и неорганизованность злодеяния. Она была уверена: те, кто столь долго прожил в городе, где главным правителем считали её, уж должен был успеть научиться у неё чему-нибудь. А сама номер никогда не позволила бы себе действовать так необдуманно. Нелепица произошедшая словно доказывала её неспособность уследить за порядком, ведь такую глупость, такую непростительную наглость ни в коем случае нельзя не заметить, и всё ж она умудрилась. — Девочке и другим пострадавшим от этого несчастного обманщика я стёрла память, всем, кто был связан с ним, тоже исправила пару воспоминаний...» Перечисляя принятые меры по изгнанию расстроившего её умершего из порядочного общества, Два сумела взять эмоции под контроль, чем осталась довольна. Она вновь выпрямилась, а после оглянулась, намереваясь убедиться в своём одиночестве.

— Вторая из номеров?
Услышав обращение, она поймала себя на желании отправить во второе Небытие нежданного гостя.
— Могу ли я поинтересоваться насчёт того, что произошло во время Дня Единства, Вторая из номеров? — Три несколько минут по человеческим меркам находился сзади силуэта дамы в перчатках и поджидал удобного момента, дабы задать сей вопрос. Однако он малость ошибся, момент такой вряд ли настал бы в ближайшем будущем, а любопытством он испортил настроение богине ещё сильнее.
— Три, будь ты неладен, не можешь, — прошипела она, снова слегка наклонившись к столу в попытках отыскать на его поверхности какой-то предмет.
— Отчего ты никогда не рассказываешь мне обо всяких интересных событиях, Вторая из номеров? Я всё узнаю от нашей милейшей Один, а так хотелось бы из первых уст... — упрекнул ту красноглазый. — Знаешь ли, намного приятнее слушать, когда рассказчик не навешивает проклятия на кое-кого через каждое слово...
— Ах, тебе важны подробности происшествий? — Два схватила самый маленький из шести кинжалов, лежавших на краю стола. Его едва ли удобно было держать, скорее, он постоянно выскальзывал из неумелых рук, но богиня успела к нему приспособиться и найти особое применение именно этому оружию. — Тогда я позволю тебе увидеть всё собственными глазами! Низший из номеров, ты и сам начнёшь твердить либо проклятия, либо молитвы, хотя ты ближе ко второму из-за своего положения, — Два начертила остриём круг, а в него поместила четырьмя резкими движениями скрещённые пары линий. То была её подпись как номера, подтверждающая ответственность божества Решения за всё последующее.
— Нет-нет, я скорее имел в виду... — Три попытался оправдаться, однако основательница кваттуоризма не беспокоилась о том, что же он там имел в виду и почему.

У появившегося невовремя номера отобрали власть над его сознанием. Сперва заставили ослепнуть, что незамедлительно вызвало панику. Третий из номеров кинулся куда-то в сторону, врезался в невидимый предмет, напоминавший стену — она отозвалась странным глухим стуком. Сверху посыпалась серовато-коричневая пыль, какая обыкновенно скапливается на старых, давно забытых вещах, под столами, за которые никто веками не садился, под покрывалами и коврами, к которым также не прикасались столетиями, или на чердаках заброшенных зданий, куда ни живой, ни мёртвый в здравом уме не заглянет. Номер сразу попытался стряхнуть нежелательные частицы ушедшего с волос, протянул было руку к макушке своей, пошатнулся и едва не споткнулся о левую ногу. Он вынужден был опереться на непрочную "стену" рядом, но она показалась нестерпимо склизкой, скользкой и мерзкой на ощупь; Три моментально отпрянул и проскакал на одной ноге в противоположном направлении до тех пор, пока не убедился, что рядом не находится никаких похожих сооружений. Здесь к нему стало возвращаться зрение. Медленно вычерчивались контуры ушедших в землю до самых окон домиков с полусгнившими стенами. Туфля, которая слетела с ноги, пока красноглазый прыгал, почти целиком увязла в проваливающейся земле — она только казалась твёрдой, а на деле представляла из себя огромное болото с изредка появляющимися более прочными островками. Третий из номеров спохватился, принялся искать один из таких — и был вынужден опять подобраться почти вплотную к дому, поросшему мхом и какими-то мелкими грибами на длинных тонких ножках. Из-под шляпки одного из них вылетело звенящее насекомое с мелким телом и огромными глазами.
— Редкий случай! Значение не повлияло на носителя! — прозвучал голос, напомнивший Первую из номеров. Хотя сходство было весьма отдалённым. Один ни разу не выражалась яркими оскорблениями громко, да и вообще всегда говорила так тихо, как могла. Насекомое лопнуло, обратившись в пыль. Пальцы Три оказались испачканы в серых песчинках, но тот решил стерпеть и подавить желание немедленно очиститься от них. Его взгляд по случайности упал на окно, завешанное грязной, пожелтевшей от времени и неприятных запахов тряпкой. Занавеска чуть отодвинулась, будто житель дома почуял присутствие чужого, и из тьмы выглянул чей-то глаз на уродливом измазанном лице.
Номер завизжал и подскочил как можно выше, готовясь зацепиться обеими руками за крышу дома, забраться на неё и притаиться там, прикинуться невидимым. Однако оторваться от легко продавливающейся поверхности совсем не получилось, а крышу не удалось даже царапнуть ногтем. Занавеска задёрнулась. Три отчаянно искал возможность удрать, вертел во все стороны головой и не переставал орать, закрыв рот тогда лишь, когда осознал: сколько бы он ни пытался, ни звука не мог издать, а визг слышался только в его голове.

— Поприветствовал изганника? — осведомилась Два, зажигая свечу и впихивая её в руки номера Удачи. — Убирайся в свою обитель.

Тот, потеряв всякую способность ориентироваться в пространстве, развернулся и, сжимая покрепче свечу, зашагал прочь от богини Решения. Подсвечника ему не выдали, а потому вскоре пальцы его начал жечь плавящийся воск. В глазах его отпечаталось лицо виновного, а в ноздри въелся отвратительный запах гниющего дерева, сырости и затхлости. Пребывая мысленно в незнакомом, пугающем месте, Третий из номеров добрался до своего жилища неожиданно быстро, переступил порог и там обрёл сомнительное спокойствие.

— Два, ты ведь могла бы просто отослать меня, сказав, что поведаешь обо всём позже... — произнёс он, оглянувшись на плотно запертую дверь. — Это наверняка было бы легче, чем тратить энергию на... Не стану врать, поистине реалистичную и потрясающую иллюзию, — восстановив меньшую часть утерянной уверенности, Три усмехнулся, после чего закрепил отданную свечку в подвесном приспособлении около поворота в коридоре и опустился на пол рядом.

Два ранее представлялась загадочной, влиятельной фигурой, с помощью которой, коль её расположение заполучить, становилось возможным достижение всеобщего признания. Именно о том говорила она, когда основывала кваттуоризм. И как завидовал Три тогда своей синеглазой подруге и тому, что её ценят, о её самочувствии беспокоятся, на её вопросы отвечают и никогда её не прогоняют, даже в тех случаях, если появлялась она уж очень невовремя. Точнее, если бы были подобные случаи. Третий из номеров полагал: отвержение сего внимания есть отвержение лучшего будущего, и утверждал, что сам ни за что не стал бы отказываться от такого. Однако он не был девушкой в пышном платье с неслышной походкой и копьём. К нему, как теперь у него был шанс вспомнить, не относилась с уважением даже она. Номер выстроил образ неунывающего весельчака, не знающего бед и невзгод, того, кому всегда везёт, того, кто любую реплику обращает в шутку. Ему нравилось играть эту роль, ведь отчасти она была ему близкой, и всё ж... Всё ж Два не сменила на милость свой гнев и не перестала смотреть на него, как на надоедливое, глупое, несуразное создание. Всё ж он по-прежнему далеко стоял от неё, и, как бы ни пробовал привлечь внимание к персоне своей, не двигался с места. Третьему из номеров суждено было отличиться способностью из всякой ситуации выкручиваться с лёгкостью и малым испугом; несмотря на эту особенность, его душа не могла сравниваться хотя бы с Один. И невольно начинал низший номер завидовать той, кем восхищался ранее, спрашивать себя: «За что, за что её любят? Она, вероятно, имеет какое-то отличие тоже, но ничего не делает для кваттуоризма, даже не собирается! Она всем своим видом демонстрирует безразличие к порядку, который прелестная Два так старается установить! Она проклинает её за спиной, она проклинает Четыре, она, быть может, проклинает и меня, только мне никогда о том не узнать. И все возятся с нею, а мне... Мне отведена роль шута, её я сам же и выбрал, и, верно, отныне всегда буду на должности этой и ни на какой, кроме этой. Ах, какое унижение. Разве заслуживает создание, всячески стремящееся к признанию и использующее для того методы наиболее яркие, столь унизительного положения?» Три не был честен и с самим собою — ему куда легче было врать в собственные глаза о самолюбии, о покровительстве всевозможным развлечениям, в особенности — тем, что принимают на Земле, благодаря Второй из номеров, за отклонение от порядочности. Вторая из номеров... Бог Удачи все усилия бросал на то, чтоб запомниться ей, чтоб впечататься в её разум и хоть так обрести какую-никакую значимость, а заодно и убедить всё окружение в их близости с Два. Но каково было теперь его к ней отношение? Здесь, когда дело касалось дамы в перчатках, номеру уже не хотелось лгать, а потому он не смог бы, как и раньше, тихо произносить себе под нос слова о том, что рассматривает богиню Решения лишь как средство достижения целей своих определённым методом и не более. Она и впрямь виделась интересной личностью, и красноглазый ловил себя на мыслях неожиданного характера. Он всё чаще восхищался её умением держаться на публике, её расчётливостью. Каждое действие Два казалось особой степенью совершенности, присущей исключительно ей. А то, как одобряла любую идею её Четвёртая из номеров... О такой чести не смел и мечтать Три, и ему оставалось наблюдать за тем с удивлением и благоговением. Безусловно, его недосягаемым желанием оставалось приближение к статусу прекрасной богини хоть на шаг, однако уже само нахождение рядом с нею доставляло некое удовольствие, и оттого номер цеплялся за каждую возможность покрутиться рядом, а мысли его случайно возвращались к ней, какой бы предмет ни служил исходной темой размышлений. И полюбил он родившееся однажды суждение о доброй душе дамы, сокрытой за сдержанностью и официальностью, грезил порой о встрече их душ. И ненавидел номер Удачи своё жалкое место в кваттуоризме, при том ничего не мог поделать и продолжал исправно придерживаться своего обыденного поведения. И ненавидел он себя за чувство мерзкой зависти к той, кому был стольким обязан, и, пребывая в одиночестве, извинялся шёпотом перед нею, как делали провинившиеся кваттуористы, думая, будто их непременно услышат и простят.

Третьего из номеров легко было отыскать за круглым столом, в шумной компании тринадцати беспрестанно смеющихся духов. Звенело и брякало, опускаясь резким движением на стол, стекло; шуршала бумага; звучали шутки и дружеские оскорбления, приятельские похлопывания по плечам рядом сидящих. Глаза номера сверкали почти рубиновым, и улыбка его не уступала улыбкам соседей. В очередной раз он отпустил фразочку о собственной непревзойдённости и получил пару одобрительно-насмешливых высказываний; когда же кто-то предпринял попытку опровергнуть смелое заявление и провалился, Три хохотнул и "выбросил" три пальца в сторону противника — указательный, средний и безымянный. То было условным знаком благословения Удачи. Притворившись, словно уронил какую-то незаметную вещицу под стол, номер заглянул туда и одними губами прошептал: «Ignosce mihi, Duo, et Unus, et Quattuor».

***

Оставив разум воплощения Удачи, Вторая из номеров переместилась в сознание одного из жителей города Четверых. Его подозревали в убийстве некоторого духа, и номер вознамерилась проверить, насколько правдивыми были эти обвинения. Перекопав все воспоминания подозреваемого, заострив внимание на днях смерти обвинителя, она не нашла ничего необыкновенного. Судя по всему, смертный не совершал ужасного, не имел никаких поводов для злодейства и всё плохое повесили на него совершенно незаслуженно. Доказать его причастность к перемещению кое-кого в Небытие не выходило, а, поскольку скрыть подробности чего-нибудь от богини не удалось бы никому, кроме Четыре, то не являлось ошибкой или невнимательностью её. Человек и впрямь мог считаться хорошим. Однако то никак не порадовало Два, наоборот. Она была недовольна глупостью обвинителей, отсутствием всяческих доказательств, торопливостью их. Она не такими представляла себе последователей. Средь благодарного народа, почитающего традиции и правила, скрывались личности вроде той небольшой группы "искателей справедливости". И это Вторая из номеров уже приписала на свой счёт, а теперь убедилась окончательно.

Номер не желала никого видеть, а потому заперлась на все доступные замки и подкрепила их всеми известными печатями. Разумеется, существовало нечто, для чего преграды эти были ничтожными, но Четыре, как надеялась дама в перчатках, не стала б сейчас появляться, хотя нельзя с точностью утверждать о нахождении Смерти где-то в другом месте или о её намерениях. Два не находила правильным посылать кару на созданий, не замешанных в поистине страшных деяниях, и поэтому оставила наконец в покое людей и духов. Но ей никто не мешал представлять, что можно было бы сделать. Улыбаясь зрелищу разрушенных зданий и разбегающихся в страхе жителей, она, занеся правую руку со сжатым в ней кинжалом, стояла посреди комнаты. Оружие было уже иным: с более длинным лезвием, без заметных украшений, не считая подписи Два на рукояти. Она владела целой коллекцией кинжалов и могла выбирать любой, какой подойдёт под её цели, к какому расположится душа. И тут-то вспомнила она о суждениях насчёт преемников. К картине хаоса и разрухи мгновенно добавился нечёткий силуэт, то ли мужской, то ли женский. Он оказался в центре паники и суеты и спустя минуты задвигался по направлению ко Второй из номеров. Она представила лицо, идеально гладкое и белое, аккуратный нос той же формы, какой сама обладала. Волосы, обязательно рыжие, но не тёмные, а почти золотистые, непременно должны были быть собранными назад и закреплёнными как можно крепче, дабы они никогда не смогли помешать. Шпильки, держащие тугую косу прижатой к затылку, образовывали бы ещё одну подпись божества Решения; первую заключили бы в окружность над головой избранного. Отдельной прихотью высшей были серьги в виде птичьих голов. Она даже знала, кто одобрил бы этот элемент образа. Ожерелье с уменьшенными золотыми рамочками для портретов — в них не появились бы ничьи изображения. Элегантная одежда по фигуре, оттенков тёмно-серого и чёрного, помесь нарядов Два и Три, разве что поудобнее. Это создание не стало бы судить других, не разобравшись, ни в коем случае...

Три тоже от реальности отвлёкся, однако не по собственной воле. Его посетило кошмарное видение. Ему в глаза заглядывали две девушки: одна держалась прямо и непоколебимо, наклоняясь еле-еле, а вторая совершенно потеряла достойный вид, как и клочья волос, и пялилась, не скрывая. Он помнил, что у неё синие глаза, но вот сейчас их не было, и на лице сияли две белые дыры, насквозь пронизывающие её силуэт. И она что-то говорила... Что-то про соперницу свою, и про него, и про предательство и трусость, и, самое страшное — про выбор. Она напоминала о былом, заставляла возвращаться к скитаниям в одиночестве, к невозможности воспользоваться даже основами умений. Она не пренебрегала неприятными подробностями, и каждое слово напитала отвращением, брезгливостью. Три молил её о молчании, ведь рядом стояла другая и слышала абсолютно всё, а ей никак нельзя было того слышать, узнавать о том позоре... Вот вторая дама развернулась и начала удаляться, а красноглазый кинулся было ей вслед, да его остановила удивительно цепкой для трупа рукой первая. «Не уйдёшь! Тебе место в пыли, в раскаяниях, в вечных мучениях! О, я тебя туда отведу, и ты впредь не выберешься в свет!»
— Где витаете Вы, мой удачливый соперник? — поинтересовался дух, сидящий напротив, заметив отстранённость того.
— Ах, друг мой, я заскучал, ожидая, пока Вы отмахнётесь от мелких ошибок, — вернувшись в настоящее, ответил номер.