Зарождение кваттуоризма

Четвёртая из номеров считала свою подругу поистине прекрасной правительницей. Прибавка к имени её, обозначающая превосходство, отнюдь не зря была приписана людьми. Впрочем, это обращение было не только для одной Два, но и для всех остальных основателей кваттуоризма. Однако, пока Три горевал, пока где-то пропадала Один, вновь прячась во тьме от тех, кого презирала и ненавидела, пока не  вмешивалась сама Четыре, дама в перчатках не прекращала думать о всевозможных улучшениях, расширениях или хоть планах о них, поскольку не могла себе ещё позволить переход от планирования к следующему действию. И просьбы слишком частые озвучивать не хотелось ей ничуть. Так что в скором времени был создан довольно длинный список деталей, которые пожелала бы основательница внести в порядок, установленный ею.

Самым невыполнимым пунктом в перечне виделось Два предложение о Небытие. Суть его заключалась в управлении миром мёртвых, без разделения его на маленькую часть и всё, к ней не относящееся. Это даже не считалось мечтой номера, скорее, просто бессмысленным подобием желания, что вряд ли когда-нибудь вообще будет иметь место быть и, без всякого сомнения, навек останется не более, чем глупой фразой. Отчего высшим существам нельзя записывать где-то глупые фразы? Аккуратным, красивым почерком, поставив вперед циферку. Девять... И цифра тоже была глупой, она решительным образом ничего не значила. А ведь в кваттуоризме это считалось почти непростительным!.. И буква получилась какой-то неровной. Кривой, мелковатой, словно недописанной или наполовину стёртой, бледной... Говоря проще, глупой. И не одна она. Коли вглядеться в запись, половина всех составивших её букв выглядели нелепо. Другая половина — несуразно. Что, в общем-то, означало те же понятия и приравнивалось к упомянутому Второй из номеров уже неприличное количество раз слову о глупости. Она вычеркнула пункт из списка. Но и линия вышла недостаточно прямой, к тому ж залезла чересчур далеко за точку... Два, будучи не в силах смотреть на сие безобразие, проткнула загнутым острым когтем девятку и провела резко вправо, навсегда тем самым разделив бессмыслицу и предшествующие ей выполнимые пункты списка. Оторванный кусок пергамента был немедленно скомкан и растёрт в руке богини до состояния мельчайшей пыли. Глупые фразы записывать было можно. Но она себе запретила.

Негодование Два прервало появление Четыре. Она, верно, собиралась о чём-то спросить, но, застав столь интересный момент, решила не мешать словами. Хоть это и не особенно ей помогло, и перемещение невовремя незамеченным не оставили.
— Приветствую, Четвёртая из номеров, — с показательной собранностью и сдержанностью проговорила хозяйка жилья, повернувшись, дабы взглянуть на пришедшую. — Что угодно тебе?
— Всё и ничего, — ответила та, подразумевая любое время и условие заместо настоящего момента. — А угодно ли будет тебе, если я преподнесу твоим смертным скромный подарок?
— Четвёртая из номеров, это твои смертные тоже, — произнесла дама в перчатках, — и твой мир. Дари, что вздумается, этим людям. — Она постаралась засунуть куда-то злосчастный список, делая вид, будто убирается и расставляет всё по местам.
— Может быть, я влияю на людей, но идут они за тобой, — возразила Смерть. — Без ведома твоего и соглашения я не смею им ничего дарить.
— Хорошо. Тогда считай, у тебя есть моё разрешение. — Номер, очевидно, порадовалась этому заявлению и даже не смогла скрыть улыбки.
— Замечательно.
— Что ты хочешь им преподнести? Если это, конечно, не страшный секрет, в котором лучше и не разбираться... — поинтересовалась Два, чьё настроение заметно улучшилось, а недоразумение с девятым пунктом потихоньку начало улетучиваться в сторону прошлого и забытого.
— О, они не примут этот подарок всё равно. Сейчас точно не примут. — Четыре сказала это так, словно в отвержении дара была главная его суть. — Люди не ценят знания об истории. Тем более отрицают знания о той истории, что ещё не свершилась. И не может быть написана их рукой. Они ценят красивые события. И верят, что только им дозволено описать красоту, а другие не видят её. Я подарю им предсказание.
— Разве видение будущего не запрещено? — осведомилась Вторая из номеров, до конца не поверив прозвучавшему и не поняв того. В общении с существом высшим приходилось применять все способности к разгадке её выражений, а сейчас Два вряд ли сумела бы полностью собрать эти способности из углов собственного сознания. Обычно она готовилась к подобным разговорам.
— Я сказала, что они не захотят слушать тех, кто его увидит первым, — повторила Смерть. — Будущее всё ещё сможет меняться. Подстраиваться под действия тех, кто видит его другим. Или не видит. Или не смотрит в него. Или совсем отвернулся.
Следующие вопросы уже не поимели чести быть заданными, и Вторая из номеров, боясь показать неуважение желанием знать подробности, сходным с человеческим любопытством и какой-то наглостью, позволила подруге вмешаться в ход жизней кваттуористов и внести нечёткие изменения туда.

***

Четыре выбрала первого предсказателя, особенно не смотря, кем он будет. А потому им оказался представитель человеческого рода средних лет, не измотанный мыслями и не опечаленный горем утраты или невозможности отыскать что-то. Ему до того момента, по-видимому, широко улыбался Третий из номеров. По крайней мере, так сказали бы те, кому он приходился знакомым, соседом или товарищем. Дружная семья с двумя шумными ребятишками, чистенькое и довольно просторное жильё, разговоры с родственниками без жалоб на болезни и неудачи — пожалуй, этого уже достаточно было для того, чтобы счесть человека везучим. Мужчина являлся также хорошо образованным, к нему частенько обращались за советом, а предложения его выслушивались и обдумывались. Такой чести не оказывали некоторым, хоть по большей части жители города Четверых не делились презрением своим по отношению к тем, кто им не полюбился. Вокруг выбранного Четвёртой из номеров кружились всегда некие спокойствие и лёгкость, как если б Три и впрямь избавил его от всех известных забот. Но красноглазый здесь был ни при чём. Существовали просто люди, умеющие не слишком обращать внимание на неприятности и поскорее с ними разбираться, а после жить, будто и не происходило плохого. Поглядев на свой выбор, Смерть и сама улыбнулась. Наверное, она отреагировала бы так, будь на том месте кто угодно другой. Поведение, личность и положение смертного в обществе не представляли более ценности. С этими хорошими условиями он уже успел пожить вдоволь, и, конечно, прожил бы с ничуть не уменьшившимся удовольствием при неизменных условиях ещё столько же, однако с той минуты, как взгляд Четыре упал на него, весёлому и относительно беззаботному существованию человека настал конец. Отныне ему суждено было передавать людям слова существа высшего. И, может быть, окружающие не прислушивались бы уже к тем фразам, что не принадлежат самому их знакомому.

Быстро скрылся город Четверых в ночной тьме, и, пользуясь мгновением, Четвёртая из номеров воссоздала свой образ в сновидении "счастливца". Вспомнив всю ту торжественность, с какой обычно обращалась к народу Два и какая совершенно была не свойственна ей, Четыре объявила о себе и о посланном видении. Рассказала она, что смертный был избран на роль первого предсказателя. Объяснила, что ему будет видно недоступное остальным и он сможет рассказывать о будущем, которое ему представится в видениях подобных. Точнее, будет должен сообщать о нём — иначе ведь дар предсказателя потеряет всякий смысл! А позволять ему оставаться сокрытым в молчании недопустимо. Впрочем, человек и без пояснений понял: раз пришла к нему сама Смерть, то не стоит молчать о её визите и последующих появлениях.

И говорить стал он, начиная прямо с наступившего утра. За простой сон события минувшей ночи явно не принимались. Женщина, наблюдавшая за восходом солнца и смотревшая в ту сторону, из которой донеслись недавно вести о Первой Связи, пускай и не от связавшегося, раньше других выразила отношение к рассказу близкого. Ей показалось видение непонятным оттого, что великое знание, о коем и шла речь, пока не посетило человека. Слова Смерти ничего не обещали и не давали надежд на свершение чего-либо. Они лишь прозвучали в сознании выбранного, а затем наступил новый день. И, так как титул предсказателя ещё себя не оправдал, решили на сем не задерживаться и ждать иных событий, не сильно отвлекаясь от повседневности.

Немного времени прошло с тех пор, и семья собралась, чтобы вместе порадоваться хорошей новости. Выбранному в предсказатели человеку предложили написать первый сборник сведений о номерах и о городе Четверых. Отличная репутация среди окружения сыграла-таки свою роль. Или, быть может, о том позаботилась сама Четвёртая из номеров и повернула обстоятельства, сделала так, что на эту почётную должность утвердили именно того самого смертного, к которому посылала она видение? Об этом весьма кстати вспомнила женщина. Она держала в памяти многое, часть оттуда сохранялась только ей, а остальные регулярно про неё забывали, и в ту часть ценных вещей, которые не следует выпускать из сознания, отправились и события туманной ночи. Младшие члены семьи не слишком разбирались в происшествиях таких, а потому чаще всего не вмешивались, когда речь заходила о важных вещах, всплывающих в голове их матери. От них требовалось одно умение подстроиться. Однако смертный задумался о явлении Четыре, и сомнения потихоньку проникали в его мысли. Но долго им пробыть там не суждено было. Смерть не сказала ничего, что сделало бы человека непригодным для выполнения какой-либо значимой роли в обществе. Наоборот, то лишь возвышало его среди конкурентов. Ни к кому другому ведь больше не приходило божество и не рассказывало об особенностях их существования. Значит, не нашлось бы лучшей кандидатуры для написания книги о кваттуоризме, чем тот, кто вёл подобие беседы с одним из высших представителей! Отбросив наконец последние страхи, смертный объявил о своём решении согласиться выполнять предложенную работу и о том ещё, что приступит к ней завтрашним днём, не медля. Его снова поздравили. Дети — с торжественностью, какую смогли только в себе найти, будто праздновали наступление великого чуда, посетившего их близких. Любимая выбранного — сдержанно, с надеждой на признание когда-нибудь этого человека связующим звеном меж жителями города и Четверыми самими. Она как раз не боялась и не представляла неудач. Ей виделись все добрыми соседями, милыми друзьями, и не могла подумать она о вероятном намерении кого-то из этих прелестных людей причинить зло тому, с кем жизнь города и её собственная становилась намного легче, радостнее и благополучнее.

***

И вот начались дни на новой работе. Смертному выделили чистое и просторное помещение, вплоть до самого заката освещаемое солнцем благодаря множеству больших окон. Они открывались по несколько раз за день, а потому внутри никогда не было духоты. То, что находилось в центре, сложно было назвать письменным столом — скорее, предмет мебели представлял собой широкий и достаточно высокий выступ из пола квадратной формы с острыми углами. Выполнен он был из дерева, а стоял так прочно и недвижимо, словно его выточили из многовекового камня, навсегда приросшего к поверхности земли, и только вокруг устлали всё, дабы не виднелись соседние мелкие камешки и травинки. Подбираться к такому рабочему месту, садиться рядом и писать что-то было крайне неудобно. К подобию стола прилагался табурет — уменьшенная версия первого. Такой же простой, не цепляющий взгляд замысловатым дизайном отсутствовавших полностью ножек или сиденья, тёмно-коричневый с уклоном в необычный и не встречаемый в мебели почти красный цвет и ужасно тяжёлый. Его с трудом передвигали люди, наблюдавшие за процессом создания книги и за тем, чтобы никто не потревожил писателя. Каждое утро они, собрав усилия, отодвигали табурет от того места стола, где предыдущим днём закончил работать человек, и освобождали ему узенький проход и слабую возможность сесть и продолжить, а затем подвигали обратно, практически вжимая "счастливца" в дерево впереди. Каждый вечер, снова собираясь, они помогали ему подняться и выйти на свободу. Иногда процесс освобождения происходил и досрочно. Все необходимые материалы для письма приносились и подавались этими же надзирателями. Они назывались помощниками, однако дети человека отчего-то окрестили их надзирателями. Вероятно, так произошло из-за их серьёзного, сосредоточенного выражения лица. Как-никак, те отвечали тоже за сохранность столь важных черновиков и чистовых листов. Позднее их предстояло скрепить между собой, а пока что листы просушивались и складывались в стопку в том порядке, в коем следовало бы читать их.

Вскоре человек окончательно приспособился к такой работе, и уже совсем не боялся в очередной раз попросить о чём-нибудь. Страха не было практически у него и в начале, но всё ж казалось чересчур наглым в очередной раз требовать унести со стола накопившийся там мусор и переложить ценнейшую стопку чистовых листов подальше, чтоб ненароком не опрокинуть на неё чернильницу и не испортить свой же труд. Эмоции на лицах надзирателей не изменились со временем, поэтому смертному пришлось просто к ним привыкнуть. Один из таких объяснял всегда, что нужно будет записать в наступивший день и сколько страниц надобно уделить упомянутой теме. Чем более развёрнуто описывалось то или иное событие, тем более значимым считалось оно для истории кваттуоризма. Таковых было не слишком много, ведь порядку, установленному Два, не отметили ещё огромного количества лет, и, несмотря на то, книга не спешила приближаться к своему завершению. Туда добавили и различные предания, легенды, рассказываемые большинством жителей города Четверых, а, следовательно, являющиеся правдивыми. "Счастливец" не возражал против того, что поручали ему, был согласен со всем, и не лишь ради того, чтоб подольше остаться на почётной должности, а потому также, что искренне считал правильными диктуемые ему сведения.

Спустя несколько недель, проведённых за новой работой, сон человека опять приобрел странный оттенок. То не походило на очередной кошмар, который забудется, едва уйдёт ночь. Не напоминало и снов о прошлом, о знакомых или ком-то из семьи. Ощущение нельзя было описать чувством или связать с событиями, и всё ж оно воспринималось совершенно не так, как обыкновенный отдых в мире изредка возникающих иллюзий мыслей. К человеку во второй раз явилась Четыре. Она на сей раз не сообщала ни о чём. Требований со стороны её также не прозвучало. Всё, чего хотелось высшему существу, заключалось в кратком разговоре со смертным. Она сочла куда более интересным узнать о нём из личного общения, а не из наблюдения — Смерть полагала, люди зачастую рассказывают о себе куда больше, чем могут представить, и уж точно в разы больше, чем в действительности говорят — думают, будто говорят. Однако не разделил её любопытства выбранный. Он испугался, но не за свою жизнь и за её продолжительность, а в первую очередь от неожиданности, и затем спросил, что же надобно Смерти теперь. Человек был уверен в том, что от него непременно чего-то ждут, и желательно эту молчаливую просьбу выполнить прямо в тот же момент, ведь это Четыре и нельзя заставлять ждать столь важную фигуру. Ему не верилось в простоту её намерений и в бесцельность визита. Попытки Четвёртой из номеров сказать о ненадобности излишнего уважения к ней сейчас и восхваления её и других номеров, к сожалению божества, не были услышаны. Не имея желания выслушивать благодарности ни за что, пришедшая пожелала человеку успехов в хорошем деле, а затем покинула его сон. И "счастливец" в ту же минуту пробудился, вскочил и едва не запутался в собственной рубахе. Рядом зашевелилась вторая фигура. Смертный что-то ответил на вопросы супруги и улёгся обратно в ожидании часа общего подъёма. В эту ночь он заснуть уже не смог.

В течение следующей пары недель Четыре не напоминала о себе. Заместо неё человеку являться стали другие видения. Они представляли собой довольно положительные картинки, на которых, как правило, изображался весёлый народ города Четверых. Все лица оттуда знакомы были смертному. Среди них легко можно было отыскать соседей, друзей семьи, товарищей, с коими разлучили обстоятельства когда-то, местных лекарей, надзирателей, тех самых, помогавших ему с написанием книги, и даже родителей его. Они представали в чётких образах, не расплывались и не стирались, несмотря на все старания вглядеться в них и рассмотреть самые незаметные мелочи — простой сон никогда бы не повёл себя так. Всё увиденное запоминалось с точностью до выбивающихся из женских причёсок от движения волос, до травинок, смятых под ногами, до положения облаков на небе, взмаха хвоста собаки, прилипших к рукам младших песчинок... Запоминалось и позже передавалось тем, кто присутствовал на этой картинке. Они были весьма рады тому, как их описывали — довольными, не обеспокоенными мелкими заботами, в окружении близких людей, также не знающих невзгод. Первого предсказателя полюбили в городе ещё сильнее, и теперь-то он по-настоящему имел право называться первым предсказателем, поскольку у всех, кому он пророчил счастье, в ближайшее время разрешались все неполадки и наступала череда чрезвычайно благоприятных событий.

***

Рабочие дни ничем не отличались от предыдущих, и человек совсем привык к своим обязанностям. Лица тех, с кем приходилось каждый день уживаться, перестали восприниматься угрюмыми или недоброжелательными. Стол казался уже не настолько невыносимо неудобным, а листы, на которых требовалось писать — неприемлемо большими для чего-то, что будет надо держать в руках, перелистывая одновременно с тем страницы. В те дни, когда смертный полностью вжился в роль связующего звена меж номерами и людьми за счёт своей образованности и умения составлять складные тексты, явилось ему первое видение, до странности непохожее на те, что приходили раньше. В нём не нашлось улыбок, праздников, ярких пейзажей или чего-то подобного. Единственным из ассоциирующегося обычно у жителей города с "хорошим" было солнце. И то свет его не выжигал глаза желтоватой белизной, а ровно охватывал всё пространство, не оставляя углов для тени. Пространство вокруг больше всего напоминало Небытие, по крайней мере, то, как его представляли. В пределах известных людям мест на Земле невозможно было бы наткнуться на такую же туманную пустошь. Оттого и на небе не выделялось насыщенных цветов, оно затягивалось полупрозрачной пеленой. Девушка, чей силуэт находился в центре картинки, по-видимому, испытывала по этому поводу облегчение, так как могла свободно посмотреть, куда вздумается ей, не щурясь и не отворачиваясь. Один? Нет, на Первую из номеров фигура не смахивала, она очевидно превосходила богиню Единения по росту. Если упускать другое в её внешности, к примеру, то, что номер никогда не носила одежду в таком духе и волосы её были наполовину собраны, а не предоставлены воле собственной и ветра. Незнакомка повернулась к предсказателю спиной, а потому невозможным было определить, весела она, как все, кто в последнее время появлялся в говорящих снах того, или нет. Вдобавок, человек с абсолютной уверенностью мог сказать: он не видел никого, к кому смог бы приписать фигуру этой девушки. «Кому сообщать, если я совсем её не знаю?» — задавался он немым вопросом, продолжая вглядываться в складки воздушного одеяния явившейся. Надежды на движение её не существовало. Видения всегда показывали лишь одно мгновение. Предсказатель проснулся.

Во второй раз он встретился с неизвестной девушкой через пять дней.

Смертный не мог понять, как трактовать увиденное. Безусловно, он поделился тем с супругой, однако и та не разгадала суть. Только сказала, что, если человека называют предсказателем, рано или поздно ему придётся думать над подобными вещами и сомневаться в них тоже. Тем временем близилась к завершению работа над книгой — важнейшей книгой в истории города Четверых, как громко уже всюду заявляли люди. Народ ждал с нетерпением оповещения о её конце. В здании, где собрали все городские символы и которое позднее превратится в лавку сувениров и украшений с определёнными значениями, освободили почётное место в самой середине широкой полки. Сборник сведений планировали хранить долгие века, показывать потомкам, быть может, создать в нескольких экземплярах, но те сделать более краткой версией, неким пересказом всего записанного. Чем ближе виделся конец работ, тем более оживлённым становилось движение по улице, где стояло то здание, и тем чаще заглядывали любопытные прохожие туда, откуда должен был виднеться вскоре тяжёлый том, рассказывающий о рождении этого маленького городка в деталях. И тем ярче светились на лицах улыбки при встрече с ответственным за всеобщее удовлетворение вне рабочих дней. Каждому хотелось узнать побольше, но при том лишь немногие осмеливались в самом деле о чём-нибудь осведомиться. И зачастую это был вопрос о самочувствии смертного.

Выглядеть тот стал не самым лучшим образом. Некоторые не боялись открыто предположить, что он сильно болен. На это следовал всегда вежливый отрицательный ответ. Предсказателю не было ясно, чего такого нездорового находят в его лице, речи или походке. Мутное отражение не передавало заметных изъянов. Последовав совету любимой женщины, некогда именуемый счастливцем решил взять выходной и под каким-то наполовину правдивым предлогом не являться на рабочее место следующим днём, дабы выспаться наконец за все те ночи после второго видения с неизвестной девушкой, в которые ему не удавалось спокойно проспать до утра и пренепременно просыпался он или и вовсе не погружался в сон, пока почти не наступало время пробуждения. На сей раз с этим не возникло проблем. В третий раз явилась незнакомка во сне ему. Теперь была она уж не одна, и, хоть лицо её скрывал неясный источник белого света, она повернулась прямо к спящему. Вдруг картинка задвигалась. Раньше этого никогда не случалось. Создание протянуло правую руку вперёд, будто указывая смертному развернуться и посмотреть на то, что за спиной у него происходило. Он послушался. Мгновенно упершись взглядом в белые глаза Четыре, человек тут же открыл собственные.

За оконным стеклом светлело, и всё ж это был самый короткий его сон за последнее время. И самое короткое видение, что даже не дали как следует рассмотреть. Несмотря на это, оно въелось в сознание предсказателя куда крепче, чем предыдущие. Начинал складываться образ загадочного создания, и некая связь с Четыре, если не противопоставление ей, очень помогала. «Только вот неужели сама Смерть пришла показаться? Всё до такой степени важно?» — сам себя спрашивал смертный. За вывод было принято условное согласие на немой вопрос.

Говорящие сны запрещали человеку спокойно работать. Заставляли отвлекаться на нескончаемые раздумья, догадываться о чём-то и вспоминать мелкое и незначительное, ускользнувшее в первый раз. Мешали и жизни после работы, не позволяли сосредоточиться на словах тех, кто желал пообщаться, не давали ответить им внятно. В голове предсказателя поселилась девушка, чьего имени он не знал, коль вообще было оно, и чьего лица никогда не видел. Любопытство и непонимание превратились в навязчивую потребность разузнать, кем являлась она и какую роль должна была в жизни города Четверых сыграть.

***

Считанные дни оставались до момента написания книги. Завершить её решено было сказанием, известным всякому хоть сколько-нибудь участвующему в общественной жизни. Оно кратко рассказывало обо всех номерах и их значениях, а также о городе на востоке. Когда была она озвучена очередным утром, смертному показалось, будто некоторые сведения пропущены. До того навязчивым было это подобие предчувствия, что вопиющим неуважением к самим Четверым представлялось пишущему оставлять всё как было. Он осмелился возразить и предложить повременить немного с некой легендой, чтоб не возвращаться потом к ней и не вставлять то, чего изначально не указывалось. Однако ему отказали. Диктующий потребовал беспрекословного соблюдения указаний и не стал даже прислушиваться, приняв предложение человека за попытку отказаться в последний миг от обязанностей. Несогласному пришлось смириться и уступить, и вновь ему отодвинули табурет, пропуская к столу, предварительно взяв с него обещание не возникать, где не надо.

Следующая ночь показала ему четвёртое видение. Четыре, с чьей фигуры началось оно, взяла за руку создание, уже почти знакомое предсказателю. Они стояли друг напротив друга, и последняя словно чуть оторвалась от земли, дабы совсем сравняться со Смертью по росту. Они одновременно повернули головы свои и посмотрели на "счастливца". В глазах Четыре ничего нельзя было прочесть, и всё же смертный увидел там немой приказ. «Сообщи, – прочитал он в белизне. Найди способ. Расскажи людям. Это долг твой». Из светлого пятна, по-прежнему не сдвинувшегося с лица второй участницы изображённого события, будто показались дрогнувшие брови, выражавшие сочувствие, однако глаза не стали видны, и человек очнулся ото сна. Его волосы совсем не спутались, а рубаха ничуть не помялась, как если бы он и вовсе не спал, а прилёг на пару секунд и тут же приподнялся. Он, не дожидаясь рассвета, по темноте побежал к зданию, куда никого более не пускали, где велась работа над ценнейшим собранием знаний и пересказов услышанного... Как ни старался он попасть внутрь, как ни толкал злополучную дверь и не дёргал её на себя, как ни заглядывал в окна в надежде разглядеть что-нибудь, что помогло б проникнуть в помещение, ничего не смог он сделать, никак не сумел добраться до исписанных ровными буквами листов. Недосягаемыми остались даже те, на коих половина из записанного была перечёркнута или заляпана уродливыми кляксами. Человек прислонился к стене рядом с одним из окон и задремал, проклиная защиту будущего произведения, и отсутствие даже какого-нибудь никудышного охранника, который не заботился бы об охране и спал бы всю ночь напролёт, которого можно было бы разбудить и потребовать раскрыть дверь, позволить сделать хоть ничтожную пометку... Страшно боялся первый предсказатель богиню Смерти разгневать. Не стояло ничего важнее выполнения её просьбы. А то, как повернулась она, как посмотрела на него, казалось особенно жутким. Смертный просыпался поминутно, проверял, что ещё жив, дотрагивался до своего лица, локтей, коленей, кусал себя за пальцы, таким образом чувствуя незначительную боль и уверяясь в пребывании на Земле. В беспокойстве и тревоге наконец дождался он утра, и, потерев глаза, передвинулся ко входу в здание, притворившись, что просто пришёл чуть пораньше.

Он попросил снова добавить кое-что на последние страницы. Упоминание о вероятном существовании безымянной девушки, стоящей напротив Четыре, заслуживало быть хоть где-то, кроме его головы. Снова был получен отказ, в ещё более резкой, бесцеремонной форме. Уважительное отношение моментально рассеялось. Смертный пытался спорить, доказать важность упоминания неизвестной, объяснить, что она, возможно, являлась божеством или его подобием, однако никто не интересовался семи доводами. Человек, несмотря на это пренебрежение и нежелание вслушаться в не настолько уж и трудные слова, вознамерился всё-таки передать другим жителям города свои догадки. Мешала практически непрерывная слежка за ним и работой его — заподозрив неладное, надзиратели решили не отворачиваться ни на минуту, постоянно сменяли друг друга и наблюдали за каждым движением руки. Это сильно отвлекало, хоть надзиратели едва сумели бы прочитать, что пишет выбранный. Впрочем, этот недочёт почти сразу исправили. Под предлогом болезненного внешнего вида к смертному приставили лекаря — весьма умного мужчину в возрасте достаточно пожилом, с цепкими пальцами и прищуренным взглядом, которого обязали следить якобы за тем, чтоб предсказатель не потерял сознание на рабочем месте, а на самом деле — за тем, чтоб тот не понаписал лишнего чего-нибудь.

Как ждал предсказатель, что старик отвлечётся!.. Хотя бы на мелкое летающее мимо насекомое или на навязчиво слепящее глаза солнце. Как ждал, что лекарю понадобится выпить воды или хрустнуть коленом, и тот отведёт взгляд наконец. Хватило бы половины минуты, а потом смертный поспешил бы перевернуть лист и сделать вид, будто очень усердно записывает, торопясь домой, к семье... Но не послал в тот злосчастный день своего благословения Третий из номеров. Не обратила внимания на мольбы беззвучные и Два, и Один промолчала. Старикашка пялился в листок, читая каждую букву и мысленно наверняка придираясь к ней, пусть и не произнося вслух тех претензий. «Пиши, пиши всё равно», — приказал некий голос человеку. И он, на долю секунды забыв о самом ужасном, самом противном надзирателе, принялся с умноженной на четвёрку скоростью строчить слова своего первого письменного предсказания, уже совершенно не стараясь над почерком, задавшись целью одной — рассказать, рассказать, рассказать... Его схватили за ухо и выдернули из-за стола с поразительной для одной ногой в Небытие стоящего силой. Затем потащили к выходу из помещения. И вышвырнули оттуда с позором навстречу наступающей тьме.

Из-за двери позади донеслась ещё пара гневных возгласов, а после она захлопнулась. Предсказатель не смел обернуться. Не смел он и просить о прощении за то, что не смог со своим предназначением справиться. Фигура его замерла перед крыльцом и издали походила на статую упавшего на колени человека. Он не счёл себя достойным даже пошевелить рукой, чтобы закрыть от мира своё искажённое слезами и страхом лицо.

К утру он оттуда исчез.

***

Книгу сочли негодной для чтения народа. Лекарь ядовито произнёс фразы сочувствия супруге первого предсказателя и впихнул ей в руки тяжёлый том, словно было это собрание сказаний отравлено, проклято, грязно. Женщина обхватила книгу обеими руками и, опустившись с нею на пол, зарыдала, не удерживая в себе охрипший голос. Никто не разделил её несчастья.

Дар предсказателя остался, однако, на Земле. Он поделился меж двумя его детьми, а после ещё надвое, став при том намного легче. Умение это могло перейти только к рождающимся, а потому пока что лишь крутилось вокруг потомков первого предсказателя, ожидая следующих продолжителей его рода, чтобы поселиться в их душах и мыслях. С каждым новым поколением частицы дара всё более отдалялись бы друг от друга, и, верно, в далёком будущем тогдашние провидцы никогда б не узнали, что являются наследниками чего-то невыносимо большого и неумолимо всепоглощающего.