Глава 54. Тепло остывающего чая
Декабрь приближался неслышными, бархатными шагами, постепенно окрашивая город в оттенки свинца и серебра. Он приносил с собой не только колючий, промозглый ветер, что барабанил в оконные стекла, но и сладкое, томное предвкушение первого снега — того самого, что укроет землю идеальным, чистым покрывалом. В их уютной квартире, будто заколдованной от внешнего мира, воздух был густым и сладким, пахнущим хвоей и терпкой корицей, ванилью и печеными яблоками. Джисон, с лицом, озаренным детской восторженностью, притащил накануне маленькую пушистую ель, и теперь, с сосредоточенным, серьезным видом, развешивал на ее пушистых лапах самодельные украшения: гирлянды из разноцветной бумаги, шишки, позолоченные вручную, и забавных зверьков, склеенных из картона. Минхо, пристроившись в кресле с пледом, не отрываясь наблюдал за ним, и его сердце сжималось от нежности к каждой морщинке на лбу Джисона, к каждому его движению. В этих простых, почти ритуальных приготовлениях к празднику, который им предстояло встречать впервые вместе, заключалась целая вселенная — столько в ней было мирной, бытовой магии, что буквально перехватывало дыхание.
— Смотри, — прошептал Джисон, обернувшись к Минхо. В его ладонях лежала кривоватая, но удивительно трогательная звезда, склеенная из золотой фольги, которая поблескивала в мягком свете лампы. — Почти как настоящая.
— Лучше, — без тени сомнения ответил Минхо, и его голос прозвучал тихо, но твердо. Потому что она была их собственной, созданной общими усилиями, хранящей тепло их пальцев. В этой неровной звезде было больше правды и красоты, чем в самом идеальном магазинном украшении.
Они украшали елку до самого вечера, пока за окном не стемнело и город не зажег свои ночные огни. Они смеялись до слез над самыми неудачными, нелепыми поделками, вспоминая, как у них ничего не получалось, и с внезапной серьезностью находили идеальные, как им казалось, места для самых удачных. Когда работа была, наконец, закончена, Джисон с торжественным видом подключил гирлянду. Комната мгновенно наполнилась теплым, живым, мерцающим светом, который отбрасывал на стены причудливые танцующие тени. Они застыли плечом к плечу, молча глядя на свое творение, и в этой тишине, висевшей между ними, звучала целая симфония безмолвного, абсолютного счастья — аккорды такого покоя и гармонии, которые не нуждались в словах.
Позже, устроившись на мягком диване с большими чашками душистого чая, они предались тихим, мирным разговорам, строя планы, как будто в их распоряжении была целая вечность. Они спорили, где купить самые сладкие мандарины, что приготовить на праздничный ужин — стоит ли рискнуть с новым рецептом или остановиться на проверенном. Размышляли, пригласить ли на пару часов Соори и ее родителей, чтобы разделить с ними кусочек этого праздника. Эти разговоры были такими земными, такими прочными, такими настоящими. Они словно плели прочную ткань их общего будущего, которое виделось им безоблачным, бесконечным и предсказуемым, как уютный, повторяющийся узор на гирлянде — ярким, надежным и бесконечно повторяющимся из года в год.
— Знаешь, — тихо сказал Джисон, его взгляд был прикован к огонькам гирлянды, которые, как крошечные звездочки, отражались в темной поверхности его чашки, — я всегда боялся зимы. Она казалась мне такой бесконечно долгой, холодной и одинокой. Темным временем, которое нужно просто пережить. А теперь... теперь я жду ее. Жду с нетерпением. Потому что я знаю, что у нас с тобой будет свое тепло. Даже в самый лютый мороз, в самую сильную вьюгу.
Минхо ничего не ответил. Он просто молча протянул руку через расстояние, разделявшее их на диване, и накрыл его ладонь своей. Его рука была теплой и уверенной. Пальцы Джисона тут же отозвались, переплелись с его пальцами крепко, почти отчаянно, как будто ища опоры и в то же время давая ее. В этом жесте было больше доверия и обещаний, чем в самых красивых словах.
— Всегда, — тихо, но очень четко выдохнул Минхо. И это было не просто пустое утешительное слово, а клятва, высеченная в граните сердца. Обещание, которое он был намерен сдержать любой ценой, что бы ни случилось, до самого конца.
Они просидели так еще очень долго, пока чай в их чашках не остыл окончательно, а гирлянда не начала мигать назойливо, сигнализируя, что пора бы ее выключить. Но им не хотелось двигаться, не хотелось разрушать хрупкую магию этого идеального, остановившегося момента. Они говорили о пустяках, строили смешные планы на лето, смеялись над воспоминаниями, а иногда просто молчали, погруженные в тишину, наслаждаясь самой физической близостью друг друга, звуком дыхания и теплом, которое исходило от их сплетенных рук.
Перед сном Джисон остановился в дверях своей комнаты, создавая порог между их личными пространствами, который завтра утром снова будет с легкостью преодолен.
— Спи спокойно, Минхо-я, — сказал он, и в его голосе звучала такая безграничная, обнаженная нежность, что по телу Минхо пробежали знакомые сладкие мурашки.
— И ты, — ответил он, и его собственный голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Увидимся утром.
Джисон улыбнулся ему своей особой, солнечной улыбкой, что делала его похожим на ребенка, кивнул и медленно, будто нехотя, закрыл дверь. Минхо еще какое-то время стоял в тихом, полутемном коридоре, слушая, как за тонкой деревянной преградой двигается мебель, шуршат простыни, слышны тихие шаги. Обычные, уютные, живые звуки их жизни, их общего быта. Они были самой прекрасной музыкой его нового, настоящего существования. Он лег в постель с чувством глубокого, всеобъемлющего, безмятежного покоя, каким может быть только полная уверенность в завтрашнем дне. Завтра будет новый, прекрасный день. И послезавтра. И еще тысячи, тысячи дней, полных такого простого, такого прочного, такого несокрушимого счастья.
Он заснул почти мгновенно, с легкой, бессознательной улыбкой на губах, даже отдаленно не подозревая, что эта тихая, ничем не примечательная ночь станет для него последней, когда мир будет иметь четкий, ясный и любимый смысл. Последней, когда он уснет и проснется с абсолютной, непоколебимой уверенностью, что он не один, что его любят, и что это — навсегда.