Глава 53. Последний аккорд
Предчувствие, тяжелое и влажное, как ноябрьский туман, медленно заполняло пространство квартиры. Оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом воска от догорающих свечей и сладковатым душком увядающих цветов в вазе. Казалось, самые предметы — книги на полках, чашки на столе, даже складки на шторах — замерли в напряженном ожидании. Мир за окном окончательно потерял очертания, растворившись в серой, безразличной мгле, и теперь только эта комната была последним оплотом реальности, но и ее стены начинали излучать зыбкость миража.
Он почти перестал говорить. Его молчание было не прежним, комфортным и насыщенным, а тяжелым, гнетущим, словно он берег каждое слово, как драгоценность, которую вот-вот у него отнимут. Он больше не подходил к своему рисунку на стене. Черный лабиринт так и остался незавершенным, его линии обрывались на полуслове, а в центре зияла та самая точка-якорь, теперь похожая не на солнце, а на вход в пустоту.
Вместо этого он стал проводить время у пианино. Но он не играл. Он просто сидел на табурете, положив руки на закрытую крышку, и смотрел на свои неподвижные пальцы. Иногда он проводил ладонью по полированной поверхности, и в этом жесте была такая бесконечная, беззвучная тоска, что у Минхо сжималось сердце. Казалось, он прощался. Со звуком. С музыкой, что когда-то жила в этих стенах. С самой возможностью извлекать ее.
Минхо наблюдал за ним из своего кресла, и в душе его разворачивалась немая драма. Он хотел подойти, обнять его, сказать что-то, что могло бы остановить этот медленный, но неумолимый уход. Но его собственные ноги словно вросли в пол. Что он мог сказать? «Останься»? Но разве можно удержать то, что по своей природе является временным? Разве можно заставить сон длиться вечно?
Однажды, в один из таких вечеров, он все же подошел к пианино. Он не сел рядом, а остановился позади, глядя на его согнутую спину.
— Сыграй, — тихо попросил Минхо. Его собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Прошу тебя.
Он не шевельнулся, лишь его плечи слегка вздрогнули.
— Я не могу, — ответил он, и в его голосе не было ни злости, ни сожаления. Лишь окончательная, леденящая душу пустота. — Звук... он больше не рождается. Здесь. — Он прижал кулак к груди. — Тихо.
Минхо закрыл глаза, чувствуя, как эта тишина проникает и в него, вымораживая душу. Он понял. Это не творческий кризис. Это конец. Конец той самой мелодии, что связывала их. Ее последние ноты прозвучали в том ноябрьском вальсе, а теперь наступила немая пауза, за которой не последует ничего.
Он медленно обнял его сзади, положив подбородок ему на макушку. Он был холодным, словно мрамор. Никакого ответного движения, никакого расслабления. Только полная, абсолютная отрешенность.
— Я боюсь, — прошептал Минхо ему в волосы, произнося вслух то, что давно tormented его. — Боюсь, что когда я проснусь... тебя здесь не будет.
Тот глубоко вздохнул, и его дыхание было похоже на шелест сухих листьев.
— Все когда-нибудь кончается, Минхо, — его голос был безжизненным, как эхо в пустой пещере. — Даже самые красивые сны.
Они простояли так несколько минут — один, цепляющийся за призрак, другой, уже почти растворившийся в нем. Потом Минхо почувствовал, как его плечи под его подбородком начинают медленно расплываться, терять очертания. Он зажмурился, вжавшись в него сильнее, пытаясь удержать, впитать, запомнить. Но под его ладонями уже не было плотной мышечной ткани, лишь зыбкая, ускользающая материя.
Когда он открыл глаза, он стоял один у пианино. Его руки обнимали пустоту. В комнате не было ни звука, кроме мерного тиканья метронома, отсчитывающего последние секунды чего-то безвозвратного. Он посмотрел на стену. Угольный рисунок казался теперь просто грязным пятном на белой бумаге. Линии потеряли свой смысл, свою магию. Они были просто черными штрихами. А в центре зияла дыра в никуда.
Он понял, что это и есть их последний аккорд. Не громкий, не пронзительный. Тихий, как выдох. Как последний лепесток, падающий с умершего цветка. Как исчезновение.