Глава 52. Эхо в лабиринте
Тот день начался с того, что Минхо не смог найти свою любимую ручку. Та самая, с которой он делал пометки на нотных листах, всегда лежала на своем месте, на краю пианино. Ее исчезновение было мелким, бытовым событием, но почему-то оно отозвалось в нем тревожным эхом. Комната, ставшая за эти месяцы продолжением его собственного тела, вдруг дала крошечную, едва заметную трещину.
Он молча обыскал все ящики, заглянул под мебель. Руки двигались механически, а в голове крутилась одна навязчивая мысль: вещи начали пропадать. Сначала ручка. Что дальше?
Войдя в гостиную, он застал его за привычным занятием — тот стоял у стены, дорисовывая свой угольный лабиринт. Но сегодня что-то было не так. Линии, обычно такие уверенные и точные, казались нервными, рваными. Он работал с лихорадочной скоростью, словно пытался успеть за чем-то, что беззвучно ускользало сквозь пальцы. На белом рукаве его свитера расплылось темное пятно — уголь и пот.
Минхо остановился у порога, не решаясь войти. Он смотрел, как его спина напряжена, как сжаты пальцы, держащие угольный стержень. Это была не работа, а отчаянная попытка ухватиться за уходящую реальность, запечатлеть ее на бумаге, пока она не растаяла окончательно.
— Она не слушается, — вдруг произнес он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал глухо, уставше. — Линии... они живут своей жизнью. Убегают.
Минхо сделал шаг вперед.
— Может, остановиться? — тихо предложил он. — Отдохнуть.
Тот резко обернулся. В его глазах, обычно таких спокойных и ясных, плясали отблески какого-то внутреннего пожара.
— Нет времени, — прошептал он. — Ты разве не чувствуешь? Время истекает. Как песок.
Он снова повернулся к стене и с яростью провел очередную, резкую черту, которая, вопреки его воле, пошла криво, нарушая стройность композиции. Он издал сдавленный звук, похожий на стон, и с силой провел ладонью по рисунку, смазав несколько часов работы в грязное, бесформенное пятно.
Минхо наблюдал за этим актом саморазрушения, и холодная тяжесть нарастала в его груди. Он понимал. Рисунок был не просто рисунком. Это была карта их общего мира. И он разрушался у него на глазах.
Вечером они сидели в гостиной, и тишина между ними была иной — тяжелой, натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Он не прикоснулся к нему. Не встретился с ним взглядом. Он сидел, уставившись в пустоту, и его пальцы бессознательно тер угольное пятно на рукаве, словно пытаясь стереть и его.
Минхо вдруг вспомнил ту самую, пропавшую ручку. И понял. Это был знак. Маленький, но неумолимый. Мир, который он так тщательно выстраивал, начал рассыпаться с краев. Сначала исчезнут мелкие детали. Потом — более крупные. А в конце концов... в конце концов не останется ничего. Ничего, кроме воспоминания о сне, таком ярком, что его невозможно отличить от яви.
Он поднял взгляд и увидел, что тот смотрит на него. В его взгляде не было прежней нежности или понимания. Была лишь бездонная, животная тоска. Тоска запертого в клетке существа, которое знает, что его выпустят на волю, но не знает, сможет ли оно выжить за пределами своих стен.
— Мне снилось, что я иду по пустому дому, — тихо сказал он. — И кричу твое имя. Но из всех комнат доносится только эхо.
Минхо не нашелся, что ответить. Потому что и ему в последнее время снились сны. Сны, в которых он просыпался один в этой самой квартире, и от другого человека не оставалось и следа. Ни запаха, ни вещей, ни угольного рисунка на стене. Только пыль да тишина.
Они сидели друг напротив друга, два человека в центре медленно распадающейся вселенной, и слушали, как в ней одна за другой гаснут звезды. И самое страшное было в том, что они оба знали — это не кошмар. Это — пробуждение.