Глава 51. Сны наяву
После того вечера, когда тишина заговорила на языке прикосновений, в квартире воцарилась странная, зыбкая реальность. Границы между сном и явью, между вымыслом и правдой, и без того тонкие, теперь истончились до предела, став подобными поверхности озера, готовой в любой миг отразить искаженное небо.
Он продолжал работать над рисунком. Черные линии на белой бумаге множились, усложнялись, но теперь в их хаосе угадывалась рука, ведущая их к некоей невидимой цели. А в центре по-прежнему покоилось то самое пятно — темное солнце в их общей вселенной.
Минхо ловил себя на том, что просыпается среди ночи от ощущения, что комната не пуста. Он поворачивался на другой бок и видел в дверном проеме силуэт. Неясный, лишенный деталей, просто темное пятно на фоне чуть более светлого коридора. Оно не двигалось, не дышало, просто стояло и наблюдало. И вместо страха Минхо чувствовал лишь глухую, тягучую печаль, словно это призрак чего-то, что уже случилось, или того, что никогда не сбудется.
Однажды утром, разбирая книги, он наткнулся на старый фотоальбом, чьи страницы пожелтели и слиплись от времени. Он открыл его наугад. На снимке был запечатлен молодой человек, сидящий на подоконнике в этой самой гостиной. Он смотрел в объектив с задумчивой, немного отстраненной улыбкой, и в его руке была чашка — одна из тех самых, глиняных.
Минхо замер, вглядываясь в черно-белое изображение. Черты лица были чужими, но поза, поворот головы, сама атмосфера снимка вызывали мучительное, щемящее чувство дежавю. Он знал этого человека. Или ему казалось, что знает.
Он услышал шаги и быстро захлопнул альбом, словно пойманный на чем-то запретном.
— Нашел что-то интересное? — спросил он, появляясь в дверях. В его руках был поднос с завтраком.
— Просто старые фотографии, — Минхо отодвинул альбом, чувствуя странную вину, будто подсмотрел что-то интимное.
Они ели молча. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь облака, упал на вазу с засыхающими цветами, и Минхо вдруг ясно увидел, как один из бутонов, еще вчера державшийся за жизнь, сейчас медленно, почти церемониально, роняет лепесток на стол. Он следил за этим падением, и ему показалось, что это не просто цветок. Это был символ. Знак того, что все, даже самое прекрасное, имеет свой срок.
Вечером они снова читали вслух, но сегодня слова будто не хотели складываться в предложения. Они висели в воздухе тяжелыми, бессвязными обрывками. Минхо ловил себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку снова и снова, не в силах вникнуть в ее смысл. Его сознание было где-то далеко, в том черно-белом снимке, в падающем лепестке, в безмолвном силуэте в дверном проеме.
Он поднял взгляд от книги и увидел, что он дремлет, склонив голову на спинку кресла. Его лицо в мягком свете лампы казалось удивительно молодым и беззащитным. И таким же нереальным, как образ на той фотографии. Мир вокруг словно колебался, готовый в любую секунду рассыпаться, как мираж.
Минхо медленно протянул руку, желая коснуться его щеки, проверить, настоящий ли он, теплый ли. Но его пальцы замерли в сантиметре от кожи. Он боялся, что от прикосновения все это — комната, тишина, спящий человек в кресле — растворится, как дым.
Он так и не прикоснулся. Он просто сидел и смотрел, чувствуя, как по щеке медленно скатывается слеза. Он не знал, отчего она. От счастья? От страха? Или от предчувствия неминуемого прощания с тем, что, возможно, никогда и не было по-настоящему его?
А он спал, и на его губах играла легкая, почти неуловимая улыбка, словно ему снился самый прекрасный сон на свете. Сон, в котором он был не один. Сон, который однажды должен был закончиться.