Глава 55. Последний день осени
Сознание возвращалось нехотя, утягивая его из теплого, сияющего мира наверх, в холод и тишину. Минхо медленно открыл глаза. В них стояли блики от гирлянд и отблески золотой фольги. Он лежал на полу в гостиной, и первое, что он почувствовал, — шершавую бумагу в пальцах. Во сне он, видимо, ворочался и зацепил старый чемодан, пылившийся в углу. Теперь рядом с ним лежала пожелтевшая открытка с незнакомым почерком, а из чемодана выглядывали уголки каких-то чужих фотографий.
Он лежал еще несколько секунд, пытаясь удержать ускользающие образы: смех, мерцание огней, тепло чьей-то руки в его руке. Сон был настолько ясным, настолько реальным, что в груди осталась физическая боль от его потери, сладкая и горькая одновременно, как после прощания с самым дорогим человеком. Это было похоже на пробуждение в пустой комнате, где только что звучал звонкий смех.
С тяжелой головой он поднялся и побрел на кухню, движимый мышечной памятью, все еще плененной сном. Рука сама потянулась к шкафчику за двумя чашками — его синей и... Зеленой. Где зеленая? Его пальцы повисли в воздухе, наткнувшись на пустоту. На полке стояла только его посуда. Одна синяя кружка. И все.
Тревога, тупая и неясная, кольнула его. Он оглядел кухню. Слишком чисто. Слишком тихо.
Он прошел в гостиную, и его взгляд инстинктивно метнулся в угол, где в его сне сияла огнями елка. Угол был пуст. Не просто пуст — он был таким же, как и последние пять лет: с торчащей из плинтуса розеткой и легким слоем пыли. Ни единой хвоинки на полу. Воздух был неподвижен и пуст, в нем не витало ни сладкого запаха корицы, ни терпкого аромата хвои.
Он почти побежал в ванную. На полке — одна зубная щетка. Его. Никакой второй. Ни тюбика пасты, который кто-то всегда сминал с середины. Ни капель воды на раковине, кроме тех, что оставил он сам.
— Сон, — прошептал он, и это слово прозвучало как приговор. Он распахнул дверь в соседнюю комнату — ту самую, где в его сне Джисон, улыбаясь, желал ему спокойной ночи. Комната была заставлена коробками и старыми вещами. Никакой кровати. Никаких следов чьей-то жизни. Всегда.
Сердце сжалось в ледяной ком. Он подошел к холодильнику. Его ладонь дрогнула на ручке. Он уже знал, что не увидит. Ни детского рисунка Соори, ни смешных магнитов. Голая, белая эмаль.
И тогда все окончательно встало на свои места. Не было елки. Не было гирлянды. Не было вечера, наполненного смехом и тихими разговорами. Был он один. И был долгий, одинокий ноябрьский вечер, который он провел, разбирая старый чемодан, и который его сознание, не выдержав тоски, превратило в прекрасный, жестокий сон.
Он подошел к окну. На стекле не было инея, только холодная мгла раннего утра. И вдруг, в этой мгле, он увидел первую снежинку. Потом вторую. Медленные, одинокие. Первый снег.
Во сне они ждали его вместе, и он был предвкушением счастья. Теперь он падал на безразличный город, и был лишь пронзительно-печальным, холодным финалом. Счастье было таким ярким, что его отголосок жгло кожу. Но его не было. Не было никогда.
И тишина в квартире была уже не комфортной, а зияющей, как провал в ту самую реальность, которой не суждено было случиться. Он остался стоять у окна, с пустотой внутри, разросшейся до размеров всей вселенной, глядя на падающий снег и чувствуя, как последние отсветы того сна тают на его глазах, не оставляя ничего, кроме воспоминания об осени, которой не существовало.