Глава 47. Шрам
Венок на двери стал молчаливым стражем их общего пространства. Каждый раз, проходя мимо, Минхо касался пальцами шершавых веток, и по руке разливалось тепло, напоминающее о том вечере. Между ними что-то сдвинулось, как после землетрясения, когда холмы занимают новое положение, более устойчивое и правильное.
Они стали чаще касаться друг друга. Мимоходом, как бы невзначай. Джисон, передавая книгу, мог на секунду задержать ладонь на обложке, которую уже держал Минхо. Минхо, проходя мимо него к окну, слегка касался его плеча, будто ориентируясь в пространстве. Эти прикосновения были краткими, но насыщенными, как вспышки света в сумерках.
Однажды вечером они перебирали старые вещи на антресоли. Джисон искал дополнительные одеяла к наступающим холодам, Минхо — коробку с зимними свитерами. Пыль висела в воздухе густым облаком, окрашенная в багрянец заходящего солнца.
— Вот, кажется, то, что нужно, — Джисон вытащил сложенное стеганое одеяло и встряхнул его. Облако пыли заклубилось вокруг, и он отшатнулся, засмеявшись и отмахиваясь рукой. Рукав его футболки задрался, обнажив верхнюю часть плеча.
И Минхо увидел шрам.
Длинный, бледный, уже давно заживший, он тянулся по смуглой коже изгибающейся линией, похожей на застывшую молнию или русло давно пересохшей реки. Он был не страшным, не уродливым, но... чужим. Свидетельством жизни, которой Минхо не знал, боли, которой не видел.
Джисон, почувствовав его взгляд, мгновенно опустил рукав. Движение было резким, почти инстинктивным. Легкая улыбка сошла с его лица, уступив место настороженной сдержанности.
Минхо не спросил «что это?». Вопрос застрял бы в воздухе грубым и неуместным. Вместо этого он смотрел на то место, где под тканью теперь скрывался шрам, и чувствовал, как в нем просыпается что-то древнее и иррациональное — желание узнать, защитить, принять.
Джисон отвернулся, продолжая разбирать вещи, но его движения потеряли прежнюю легкость. Он стал сосредоточенным, замкнутым, словно отодвигая невидимую стену.
— Это из другой жизни, — тихо проговорил он спустя несколько минут, все еще глядя вглубь шкафа. Его голос был ровным, но в нем слышалось напряжение затянутой струны. — Ничего важного.
Минхо кивнул, хотя Джисон не видел этого. Он понял. Некоторые двери лучше не открывать. Некоторые тени должны оставаться в прошлом. Он не настаивал. Он просто протянул руку и взял одеяло, которое все еще держал Джисон.
— Давай я, — сказал он. — Ты весь в пыли.
Их пальцы снова встретились на толстой ткани. На этот раз прикосновение было другим — не трепетным открытием, а молчаливым договором. «Я вижу. Я не спрашиваю. Я принимаю».
Джисон отпустил одеяло и наконец посмотрел на него. В его глазах была сложная смесь благодарности и старой, глубоко запрятанной боли.
— Спасибо, — выдохнул он.
Больше они не говорили об этом. Вечер продолжился как ни в чем не бывало. Но что-то изменилось. Если раньше невысказанное между ними было сладким и трепетным, то теперь в него добавилась новая нота — нота доверия. Доверия, которое означало: «Я могу показать тебе свои шрамы, и ты не отвернешься». И Минхо понял, что его собственная, невидимая хромота и сломанные крылья — это тоже своего рода шрамы. И Джисон принял их, не видя, просто чувствуя.
Ночью, лежа в постели, Минхо представлял себе ту «другую жизнь». Он не ревновал и не боялся. Ему было грустно. Грустно от того, что он не мог вернуться в то время и заслонить Джисона от того, что оставило на его клеще этот бледный след. Но потом он вспоминал тепло его руки на своем плече и понимал: возможно, самое главное исцеление происходит не тогда, когда стираются шрамы, а когда находится тот, кто касается их без страха и отвращения. Тот, для кого они — не уродство, а часть карты, которая привела его сюда. В эту комнату. К этому молчаливому согласию принять друг друга целиком, со всем грузом прошлого, которое они не могли разделить, но могли вместе оставить за дверью, под колючими ветками соснового венка.