Глава 46. Невысказанное
Октябрь вступал в свои права, методично сдирая с деревьев последние следы былого великолепия. Сад оголялся, обнажая причудливую графику черных ветвей на фоне блеклого, подернутого дымкой неба. Воздух, еще недавно напоенный сладковатой гнилью опавшей листвы, теперь звенел пустотой и обещанием грядущих холодов.
Внутри же квартиры царила своя, особая атмосфера. Она была густой и теплой, как парное молоко, и пахла не осенью, а жизнью — воском от свечи, что Джисон зажег на камине, и свежим, смолистым ароматом хвои. Он принес из леса охапку сосновых веток, и теперь они, рассыпавшись по столу, превращали гостиную в подобие лесной чащи. Рыжие иголки осыпались на полированную поверхность, цеплялись за грубую шерсть его свитера, создавая хрупкий, временный беспорядок, который странным образом лишь подчеркивал уют.
Минхо наблюдал за ним, устроившись на своем привычном месте на подоконнике. В руках он держал блокнот, но карандаш замер над чистой страницей. Он не пытался зарисовать Джисона — его фигура, склонившаяся над столом, была слишком сложной, слишком живой, чтобы можно было поймать ее несколькими линиями. Вместо этого он пытался ухватить саму суть этого мгновения — мягкий свет, падающий из окна, тени, пляшущие на стене, и то странное, щемящее чувство безмятежности, что пустило корни глубоко в его душе, словно первое весеннее растение, пробивающееся сквозь мерзлую землю.
Работа поглощала Джисона целиком. Его пальцы, обычно такие уверенные и точные в обращении с карандашом, сейчас казались немного неуклюжими, сталкиваясь с упругой, живой материей веток. Он не создавал произведение искусства. Он собирал что-то иное — может, оберег, может, просто символ. Символ того, что даже в преддверии зимы можно принести в дом кусочек леса, жизни, зелени.
— Держи, — его голос прозвучал приглушенно, нарушая тишину. Он протянул Минхо длинную, изогнутую ветвь, покрытую шершавой, потрескавшейся корой. — Помоги согнуть. Одному не справиться.
Минхо отложил блокнот. Его пальцы сомкнулись на прохладной поверхности дерева, и в тот же миг он почувствовал тепло другого прикосновения. Пальцы Джисона легли поверх его, не случайно, не мимолетно, а намеренно, уверенно. Это был уже не тот робкий, вопросительный жест у раковины. Это было продолжение. Разговор, начатый без слов, теперь велся на языке кожи и нервных окончаний.
Они молча, в унисон, стали сгибать упругий прут, вплетая его в основу зарождающегося венка. Движения их рук были удивительно слаженными, будто они делали это всю жизнь. Пальцы Джисона, ловкие и сильные, то и дело скользили по тыльной стороне ладони Минхо, оставляя на коже невидимые, пылающие следы. Каждое такое касание было похоже на удар крошечного молоточка по струне, натянутой где-то глубоко внутри, и тихий, вибрирующий звук наполнял все его существо.
Они не смотрели друг на друга. Весь их мир сузился до этого кольца из веток, до точки соприкосновения их рук. Минхо видел только смуглую кожу запястья Джисона, тонкую сеть прожилок под ней, легкое движение сухожилий. Он слышал его ровное, чуть учащенное дыхание и чувствовал исходящее от него тепло, согревающее лучше любого камина. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, выхватывал из полумрака комнаты темные пряди его волос, игру света на его ресницах, сосредоточенную складку между бровей.
— Вот, — наконец выдохнул Джисон, его пальцы затянули последний, тугой узел, и их руки разомкнулись. — Готово.
Он поднял венок. Творение было далеко от совершенства — неровным, асимметричным, кое-где ветки выпирали наружу, нарушая идеальную круглую форму. Но в этой нарочитой неидеальности, в этой грубоватой простоте была своя, особая правда. Правда чего-то созданного вместе, своими руками, без плана и чертежа, руководствуясь лишь чутьем и желанием.
Джисон повернулся к Минхо, и в его глазах, обычно таких спокойных и глубоких, вспыхнули озорные, почти детские искорки. Уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке.
— Примеряешь? — он сделал шаг вперед, и расстояние между ними сократилось до предела.
Минхо замер, словно завороженный. Он видел, как венок приближается к его голове, видел, как лицо Джисона оказывается совсем рядом. Он почувствовал легкое, колючее касание веток в своих волосах, а потом — тепло его пальцев, поправляющих венок у виска. Прикосновение было мимолетным, но нарочито медленным, будто Джисон хотел запомнить каждую деталь, каждый изгиб.
— Идет, — прошептал он, и его голос, тихий и низкий, прозвучал так близко, что теплое дыхание коснулось уха Минхо.
Они стояли так, почти соприкасаясь, в кольце из сосновых веток, и весь мир за стенами комнаты перестал существовать. Минхо чувствовал исходящее от Джисона тепло всем телом, вдыхал смешанный аромат хвои и чего-то простого, чистого, что было его уникальной меткой. Венок давил на голову, но это давление было приятным, обволакивающим, как молчаливое признание.
Минхо поднял взгляд и утонул в его глазах. Они были темными, как ночное небо, и так же полными безмолвных обещаний. В них не было прежнего вопроса, недоумения или страха. Был лишь ясный, безоговорочный ответ. Ответ, который он искал, сам того не зная, все эти долгие месяцы.
Потом Джисон отступил, будто ничего не произошло, и понес венок, чтобы повесить его на дверь. Но его уши, обычно скрытые волосами, горели ярким румянцем, а на скулах играл предательский алый цвет.
Минхо медленно снял венок с головы. Он был шершавым и колючим, но в руках лежал не как пучок веток, а как нечто бесценное. Он пах лесом, уходящей осенью и чем-то еще, неуловимо знакомым и бесконечно дорогим — счастьем, которое больше не нужно было вымаливать у судьбы, которое просто было, как дар.
Он смотрел на спину Джисона, вешающего их общее творение на дверь, и понимал: только что между ними произошел не просто обмен прикосновениями. Это был тихий, но безошибочно понятный обоим обет. Ритуал, не требующий слов, где ветки и иголки стали красноречивее любых клятв. И два одиноких сердца, так долго блуждавшие в потемках, наконец нашли в себе смелость прикоснуться друг к другу, не боясь обжечься.