Глава 36. Подарок без повода
Август медленно подходил к концу, но лето, казалось, не желало сдаваться. Воздух в квартире был густым и теплым, наполненным сладковатым ароматом перезрелых яблок из сада и пылью, поднятой во время вчерашней перестановки мебели. Они с Джисоном накануне передвинули книжные стеллажи, освободив больше места у окна, и теперь комната дышала по-новому, светлее и просторнее.
Минхо разбирал оставшиеся в коробке книги, расставляя их по полкам в новом, тщательно продуманном порядке. Внезапно его взгляд упал на тонкий, вытянутый предмет, завернутый в грубую крафтовую бумагу. Он лежал на столе, там, где еще вчера его не было.
— Это тебе, — раздался спокойный голос Джисона. Он стоял в дверях, опираясь о косяк, и смотрел на Минхо с мягкой, почти застенчивой улыбкой.
Минхо с удивлением взял сверток. Он был тяжелее, чем казалось. Разворачивая бумагу, он почувствовал, как под пальцами заскрипел старый картон. В его ладонях оказался метроном. Не новый, пластиковый, а старинный, деревянный, с треугольным корпусом из темного, отполированного до блеска дерева. За стеклянной дверцей виднелся маятник с тяжелым грузиком. Он пах стариной, воском и чем-то неуловимо знакомым.
— Зачем? — тихо спросил Минхо, проводя пальцем по прохладной деревянной поверхности. У него не было ни дня рождения, ни праздника. Это было просто обычное утро.
Джисон подошел ближе. Его пальцы на мгновение легли на крышку метронома рядом с рукой Минхо.
— Чтобы твой внутренний ритм всегда был ровным, — так же тихо ответил он. — Чтобы ты помнил, что даже в тишине есть свой пульс. Размеренный. Несбиваемый.
Минхо замер, вглядываясь в строгие геометрические линии прибора. В его груди что-то болезненно и сладко сжалось. Он никогда, ни словом не обмолвился Джисону о том, что после травмы его собственный внутренний метроном сбился. Что он потерял чувство темпа — не только в танце, но и в жизни. Он метался между апатией и тревогой, не находя точки равновесия. И вот теперь Джисон, этот прохожий из его сна, вручал ему именно то, чего ему так не хватало. Слишком идеально. Слишком точно.
— Откуда ты знаешь? — выдохнул он, не в силах отвести взгляд от маятника.
Джисон пожал плечами, и его улыбка стала немного грустной.
— Я просто смотрел на тебя. Видел, как ты иногда замираешь, слушая что-то внутри себя. И понимал, что ты пытаешься уловить ритм, который когда-то был твоей сутью.
Он передвинул грузик на шкале, и маятник качнулся, издав первый, чистый, как капля, щелчок. Затем второй. Третий. Размеренный стук заполнил комнату, вплетаясь в шум летнего дня за окном. Этот звук был одновременно и прошлым — бесчисленными часами в репетиционном зале, — и настоящим — тихим, устойчивым якорем в центре его нового, еще не до конца обжитого мира.
Минхо не сказал «спасибо». Слова казались слишком грубыми и ненужными для этого момента. Он просто поставил метроном на пианино, рядом с нотами. На самое видное место. Дерево метронома идеально сочеталось с полированной чернотой инструмента.
Весь день размеренный стук сопровождал их. Когда Минхо готовил обед, когда Джисон писал за столом, когда они молча сидели за вечерним чаем. Это был не просто подарок. Это был жест понимания, проникновения в самую суть его боли, о которой он никогда не говорил вслух. И в этом проникновении была не только бездонная нежность, но и странная, едва уловимая тень нереальности, будто кто-то подсказал Джисону этот ход, прочитав его самые потаенные мысли.
Но Минхо отогнал это чувство. Он слушал ровный стук маятника и впервые за долгие годы почувствовал, как что-то внутри него, давно сбившееся с такта, начинает медленно, осторожно выравниваться, подстраиваясь под этот новый, негромкий, но неумолимый ритм надежды.