Глава 35. Последние дни лета
Август подходил к концу, и в его знойном дыхании уже явственно читалось прощальное слово. Дни по-прежнему были теплыми, но солнце садилось заметно раньше, а по утрам в воздухе витала тонкая, почти металлическая прохлада — первая ласточка грядущей осени. Свет, заливавший комнаты, стал гуще и золотистее, отчего даже пыль на корешках книг казалась драгоценным напылением.
Их жизнь текла плавно, как медленная река. У Минхо появилось еще два ученика, и теперь три раза в неделю квартира наполнялась топотом ног, смехом и серьезными детскими лицами, сосредоточенно повторяющими па. Джисон иногда выходил порисовать, и дети с любопытством косились на его блокнот, но скоро привыкли к его тихому присутствию. Однажды самая младшая, Соори, подошла к нему и, краснея, протянула свой рисунок — кривоватого кота, очень похожего на Почт.
— Это тебе, — прошептала она.
Джисон взял рисунок, и его лицо озарилось такой теплой, беззвучной улыбкой, что Минхо, наблюдавший за этой сценой, почувствовал, как в его груди что-то сжимается от непонятной нежности.
— Спасибо, — серьезно сказал Джисон девочке. — Это самый лучший подарок за все лето.
После ухода детей он прикрепил рисунок магнитом к дверце холодильника. Теперь их коллекция артефактов пополнилась — рядом с открытками из далеких городов и морей висел детский рисунок, и это странным образом завершало картину, делая ее цельной и законченной.
Вечерами они часто сидели на балконе, укутанные в наступающие ранние сумерки, и слушали, как город постепенно затихает. Разговоры их стали еще проще, еще доверительнее. Они могли молчать подолгу, и это молчание было подобно старому вину — выдержанному, глубокому и не нуждающемуся в словах.
В один из таких вечеров Джисон сказал, глядя на темнеющий силуэт клена в саду:
— Скоро листья начнут желтеть.
Минхо кивнул, следя за полетом последней ласточки, прочертившей небо тонким серпом.
— Да. Но в этом есть своя красота.
— Ты больше не боишься осени? — спросил Джисон, поворачиваясь к нему. В его голосе не было любопытства, лишь желание понять.
Минхо задумался, перебирая в памяти образы прошлого года — пустующую квартиру, тишину, давившую на виски, безысходность, въевшуюся в стены.
— Нет, — наконец ответил он. — Не боюсь. Потому что теперь это будет другая осень. Не одинокая.
Джисон протянул руку через пространство, разделявшее их кресла, и положил свою ладонь на его руку, лежавшую на подлокотнике. Это был не страстный жест, не порыв. Просто тихое, твердое утверждение связи. Тепло от его кожи медленно просочилось через ткань рубашки, и Минхо почувствовал, как по его телу разливается странное, смущающее спокойствие.
— Ни одна осень не будет одинокой, — тихо сказал Джисон. — Я обещаю.
Они сидели так, не двигаясь, пока последние краски не угасли на небе и в саду не зажглись первые огни. Рука Джисона по-прежнему лежала на его руке, и это простое прикосновение значило для Минхо больше, чем все слова, которые могли бы быть сказаны. Оно было мостом, перекинутым через все страхи и все прошлые боли, мостом, по которому можно было идти в будущее — не зная, что оно принесет, но уже не боясь его.
Когда они наконец вошли внутрь, в освещенной кухне их встретил сонный кот и детский рисунок на холодильнике. Все было на своих местах, но все было иным. Воздух был наполнен тихим пониманием, что их странное, начавшееся с призрака и тоски путешествие, наконец обрело тихую, уверенную гавань. И что какие бы бури ни принесла грядущая осень, у них теперь есть это — тепло руки в сумерках, смех детей в гостиной и тихая музыка, рождающаяся под пальцами в ясные вечера. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно.