Глава 34. Следы на песке
После той грозы воздух в квартире словно очистился. Стало легче дышать, а привычные предметы — книги на полках, глиняные чашки на камине, даже старый диван — обрели новые, более мягкие очертания. Лето вступало в свою заключительную фазу, и в его знойной неге уже угадывались едва заметные признаки грядущей осени — по утрам трава дольше оставалась влажной от росы, а по вечерам откуда-то с реки доносился прохладный, сыроватый ветерок.
Их совместное существование продолжало течь своим чередом, но теперь в нем появились едва уловимые, но значимые изменения. Утренний чай на балконе стал не просто ритуалом, а возможностью поделиться планами на день. Вернее, их подобием — ни у Минхо, ни у Джисона не было четкого расписания, но теперь они могли сказать друг другу: «Я, наверное, сегодня займусь разбором нот» или «Думаю, пройдусь до книжного, посмотреть новые поступления».
Однажды Джисон вернулся с такой прогулки не с книгами, а с двумя небольшими кактусами в глиняных горшочках.
— Они выносливые, — сказал он, ставя их на подоконник в гостиной. — Почти не требуют заботы. Но все равно живые.
Минхо смотрел, как Джисон аккуратно разравнивает землю вокруг колючих стеблей, и думал о том, как много в этом жесте — простом, бытовом — заботы и желания обустроить пространство, сделать его своим. Их общим. Он подошел ближе.
— Давай поставим их здесь, — предложил он, указывая на более освещенный угол подоконника. — Им нужно больше солнца.
Джисон кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. Это было маленькое, почти незаметное сотрудничество, но оно значило для них больше, чем долгие разговоры. Они вместе устраивали кактусы на новом месте, их пальцы иногда касались одного и того же горшка, и эти мимолетные соприкосновения уже не вызывали ни напряжения, ни желания отдернуть руку. Они стали естественными, как дыхание.
Вечером того же дня Минхо, проходя мимо пианино, остановился. Он сел и начал играть. Не свою старую, рвущую душу мелодию, и не те робкие аккорды, что рождались в минуты отчаяния. Он играл что-то новое. Что-то, что рождалось прямо сейчас, под его пальцами, — легкое, прозрачное, как утренний воздух, но с едва уловимой, теплой грустью, как воспоминание о чем-то хорошем, что осталось в прошлом.
Он не заметил, как Джисон вышел из своей комнаты и сел в кресло, не проронив ни слова, просто слушая. Когда последние ноты растаяли в наступающих сумерках, в комнате повисла тишина, но на этот раз она была другой — насыщенной, полной, словно звук все еще витал в воздухе, превратившись в нечто осязаемое.
— Это было о нас? — тихо спросил Джисон. Его голос прозвучал глуховато, будто он боялся спугнуть хрупкое очарование момента.
Минхо повернулся на табурете, его лицо было плохо видно в сгущающейся темноте.
— Не знаю, — честно ответил он. — Это было просто... то, что пришло. Может, о лете. Может, о тишине. А может... — он запнулся, подбирая слова, — о том, как странно и медленно все меняется. Как песок на берегу. Кажется, что он неподвижен, но если посмотреть через время — все линии, все следы уже другие.
Джисон встал и подошел к окну, глядя на темнеющий сад.
— Следы, — повторил он задумчиво. — Да. Мы ведь тоже оставляем следы. Вот в этой комнате. На этих стенах. Друг в друге.
Он обернулся, и Минхо увидел в его взгляде нечто серьезное и очень ясное.
— Я не жалею ни об одном своем следе здесь, — сказал Джисон. — Даже о тех, что были болью. Потому что они привели меня сюда. К этому вечеру. К этой музыке.
Минхо почувствовал, как по его телу разливается тепло. Он не нашел слов, чтобы ответить. Вместо этого он снова положил руки на клавиши и извлек один-единственный, чистый и высокий аккорд. Он прозвучал в тишине как ответ. Как согласие. Как благодарность.
Джисон понял. Он всегда понимал его без слов. Он кивнул, и его улыбка в полумраке была похожа на тот самый далекий, прохладный ветерок с реки — обещание того, что после летней жары обязательно наступит свежесть, а после долгой тишины родится новая музыка.
Они не говорили больше ни о чем важном. Они пили чай, обсуждали, куда поставить кактусы, чтобы им было лучше, и планировали, что приготовить на ужин завтра. Но каждый их взгляд, каждое мимолетное прикосновение, каждый обмен улыбками были теми самыми следами на песке — негромкими, но нестираемыми свидетельствами того, что здесь, в этой старой квартире, под аккомпанемент летних дождей и тихих мелодий, медленно, но неотвратимо растет что-то новое. Что-то хрупкое, как кактус на подоконнике, и в то же время прочное, как глина чашек, переживших две зимы. Что-то, что не требовало громких слов и обещаний, потому что дышало самой жизнью — простой, настоящей и на удивление прекрасной в своей непредсказуемости.