Глава 29. Летние сумерки
Июнь перевалил за свою середину, и дни стали по-настоящему длинными. Солнце задерживалось в небе до самого позднего вечера, окрашивая все вокруг в медовые, застывающие тона. В такие часы время словно растягивалось, становясь вязким и тягучим, как смола, и каждое мгновение можно было разглядеть в мельчайших деталях.
В квартире установился свой, особый летний распорядок. Утренний чай они пили уже не в гостиной, а на маленьком балконе, выходившем в сад. Джисон притащил туда два складных стула и старый, покрытый потертой краской столик. Сидя там, они могли наблюдать, как солнце поднимается над крышами, как просыпаются птицы и как первые лучи пробиваются сквозь густую листву клена, отбрасывая на стену причудливые, танцующие тени.
В одно из таких утр Минхо, отпивая чай, заметил паутину, натянутую между веткой и перилами балкона. Она была вся в мелких каплях росы и переливалась на солнце всеми цветами радуги. Он смотрел на нее, и в его сознании не возникало ни мысли о бренности, ни сравнения с хрупкостью. Он просто видел красоту. Совершенную, законченную, не требующую никаких толкований. И это ощущение — способность видеть красоту без привкуса горечи — было для него новым и почти пугающим в своей простоте.
После завтрака Джисон обычно удалялся к себе, и в квартире наступали часы работы. Стук его клавиатуры стал таким же привычным фоном, как жужжание мух за стеклом или отдаленный гул города. Иногда звук обрывался, и Минхо слышал, как Джисон встает, проходит в кухню за водой, его шаги четкие и уверенные. Раньше Минхо вздрагивал от любого неожиданного звука, теперь же эти перерывы в тишине казались ему естественными, как дыхание.
Однажды, в один из таких перерывов, Джисон не сразу вернулся к себе. Он вышел на балкон, где Минхо перелистывал ноты, и, прислонившись к косяку, спросил:
— Ты не против, если я иногда буду работать здесь? — он кивнул в сторону гостиной. — В комнате душно.
Минхо посмотрел на него. Раньше присутствие другого человека в его личном пространстве, даже такого молчаливого, как Джисон, вызывало у него почти физическое напряжение. Сейчас он лишь почувствовал легкое удивление, быстро сменившееся принятием.
— Конечно, — сказал он. — Работай где хочешь.
С тех пор Джисон иногда устраивался с ноутбуком в углу дивана. Они не разговаривали. Минхо мог заниматься своими делами — разбирать почту, читать, смотреть в окно. Присутствие Джисона не тяготило его. Оно было... комфортным. Как тепло от камина холодной зимой. Оно просто было, и в этом не было ничего лишнего.
Как-то раз, когда Джисон работал на диване, а Минхо сидел в кресле с книгой, в комнату влетела шмель. Она с громким жужжанием принялась метаться между лампой и окном, натыкаясь на стекло с глухим стуком. Минхо замер. Раньше такое внезапное нарушение спокойствия вызвало бы в нем раздражение, граничащее с паникой. Сейчас он наблюдал, как насекомое бьется о невидимую преграду, и ему стало... жаль его.
Он медленно поднялся, подошел к окну и распахнул створку. Шмель, почувствовав поток воздуха, тут же выпорхнул на свободу. Минхо закрыл окно и вернулся на место.
Джисон, не поднимая глаз от экрана, произнес:
— Спасибо.
Минхо не ответил. Ему не нужно было благодарности. Он сделал это не для Джисона и не для шмеля. Он сделал это потому, что мог. Потому что в нем хватило на это внутреннего ресурса — не махать руками в раздражении, а просто встать и открыть окно.
Вечерами, когда жара спадала, они иногда выходили в сад. Не для прогулки, а просто посидеть на той самой скамейке. Они молчали, глядя, как над крышами зажигаются первые звезды, как в соседних окнах вспыхивают огни. Однажды Джисон сказал, глядя в небо:
— Раньше я думал, что звезды — это дыры в черном покрывале ночи. А за ними — пустота.
— А теперь? — спросил Минхо.
— Теперь я думаю, что это просто звезды, — ответил Джисон. — И этого достаточно.
Минхо кивнул в темноте. Он понимал. Не нужно искать скрытых смыслов, не нужно проецировать на мир свою боль. Иногда вещи являются именно тем, чем кажутся. И в этом есть своя, глубокая мудрость.
Возвращаясь в дом, они не торопились. Их шаги по каменной дорожке были неторопливыми. В прихожей их встречал кот Почти, требовательно тершийся о ноги. Мир за стенами дома больше не казался Минхо враждебным или безразличным. Он был просто большим, сложным, и в нем находилось место и для шмеля, и для кота, и для двух мужчин, сидящих на скамейке в летних сумерках.
Ложась спать, Минхо уже не чувствовал той изматывающей усталости, что была следствием постоянной внутренней борьбы. Он был просто физически утомлен — за день, наполненный простыми, но настоящими делами. И это ощущение здоровой усталости было еще одним кирпичиком в фундаменте его slowly returning к жизни. Он засыпал, и сны его были не кошмарами и не яркими видениями, а просто снами — странными, обрывистыми, но лишенными прежней гнетущей тяжести. И это было, возможно, самым большим чудом из всех.