Глава 30. Свет, оставшийся за стеклом
Июль принес с собой настоящую жару. Воздух в городе стал густым и зыбким, а с асфальта поднимались марева. В квартире, даже с открытыми настежь окнами, было душно. В такие дни любое движение требовало усилий.
Минхо стоял перед открытым холодильником, чувствуя на лице влажную прохладу, и не мог вспомнить, зачем он сюда пришел. Пустота в голове, знакомая и почти уютная, снова накатила на него, как тяжелая, мокрая простыня. Он закрыл дверцу и прислонился лбом к прохладному пластику. Все маленькие победы последних недель — способность видеть красоту, чувствовать спокойствие, просто открыть окно — казались сейчас призрачными и незначительными. Груз, который он так старался с себя стряхнуть, лежал на плечах с прежней, удручающей тяжестью.
Он не пошел на балкон пить чай. Он остался в гостиной, в полумраке, с опущенными шторами, и смотрел в одну точку на узоре ковра. Время снова застыло, превратившись в плотную, липкую субстанцию, в которой он был заключен.
Джисон вышел из своей комнаты, посмотрел на него, но ничего не сказал. Он молча поставил на стол рядом с Минхо стакан с холодной водой, где плавали кусочки льда и лимона, и так же молча удалился. Звук закрывающейся двери его комнаты прозвучал не как отстраненность, а как тактичное предоставление пространства.
Минхо не тронул стакан. Он сидел и чувствовал, как апатия затягивает его, как трясина. Мысли, что все это — его «выздоровление» — было самообманом, иллюзией, порожденной летним солнцем и присутствием другого человека, казались сейчас единственно верными. Он был все тем же сломленным человеком в той же пустой квартире. Ничего не изменилось.
Он не знал, сколько прошло времени — час, два. Его взгляд, блуждающий по комнате, упал на кота. Почти лежал на спине, раскинув лапы, его рыжее брюхо поднималось и опускалось в ровном ритме. Он спал, и его сон был таким безмятежным, таким полным доверия к этому месту и к людям в нем, что Минхо почувствовал в груди что-то вроде укола. Не боли, а чего-то острого и живого.
Он медленно поднял руку и дотронулся до стакана. Капли конденсата были ледяными на его горячей коже. Он сделал глоток. Вода была холодной, кисловатой от лимона. Она не принесла облегчения, но была реальной. Конкретной.
Потом его взгляд переместился на балкон. Сквозь щель в шторах пробивался луч солнца, такой яркий, что больно было смотреть. Он видел, как в этом луче пляшут пылинки — те самые, что он наблюдал тем утром, чувствуя проблеск надежды. Они танцевали там, за стеклом, в том мире, где было жарко и ярко, а он сидел здесь, в прохладной тени.
Раньше это противоречие разрывало бы его на части. Сегодня он просто смотрел. Он видел свет. Он чувствовал прохладу. Он осознавал разделяющее их стекло. И все это существовало одновременно. Его внутренняя тьма и внешний свет. Его оцепенение и жизнь, кипящая за окном.
Он не заставил себя встать и распахнуть шторы. Не заставил себя улыбнуться или сделать вид, что все в порядке. Он просто признал: сегодня — плохой день. И, возможно, завтра будет таким же. Но стакан с водой стоял на столе. Кот спал, доверчиво подставив брюхо. А за стеклом танцевали пылинки в солнечном луче.
Он снова сделал глоток воды. Потом закрыл глаза, чувствуя, как холод распространяется по его горлу. Борьбы не было. Было лишь усталое принятие того, что путь из тени к свету — это не прямая линия, а зыбкая тропа, на которой есть и откаты, и привалы. И сегодня был один из таких привалов. Место, где можно просто сидеть, не требуя от себя невозможного, и ждать, пока силы снова вернутся, чтобы сделать следующий, маленький шаг.