Глава 27. Корни и ростки
Наступило лето — не то знойное и яркое, что обрушивается внезапно, а мягкое, постепенное, вползающее в город через распустившуюся сирень и тяжелый аромат цветущих лип. Окна в квартире теперь были распахнуты настежь, и в комнаты вплывали звуки жизни — детские голоса из сада, отдалённый гул газонокосилки, шелест листвы под внезапным порывом ветра.
Их сосуществование обрело новые, почти незаметные черты. Теперь, когда Минхо занимался с учениками, Джисон не всегда уходил в свою комнату. Иногда он оставался, садился с блокнотом и делал быстрые, точные зарисовки. Он не рисовал детей — он рисовал движение. Размашистый жест руки Минхо, объясняющего позицию, смешную концентрацию на лице мальчика, пытающегося удержать равновесие. Однажды, после урока, самая младшая ученица, семилетняя Соори, подошла к Джисону и, застенчиво улыбаясь, спросила:
— Вы художник?
Джисон посмотрел на нее, и на его лице появилось выражение, которого Минхо раньше не видел — легкой, безмятежной теплоты.
— Я пытаюсь, — ответил он девочке.
Когда дети ушли, он показал Минхо наброски.
— Они полны жизни, — сказал Джисон, проводя пальцем по контуру фигуры Минхо. — Ты отдаешь им ее. И она возвращается к тебе. Это видно.
Минхо смотрел на рисунки. В них не было технического совершенства, но была поразительная точность — в линии спины, в наклоне головы. Джисон видел не просто учителя и учеников. Он видел энергию, которая циркулировала в комнате.
— Раньше я думал, что отдал ее всю, — тихо сказал Минхо. — На той сцене. А оказалось, она просто ждала, чтобы ее снова выпустили. Меньшими порциями.
Джисон кивнул, понимающе.
— Как семена, — сказал он. — Одно большое дерево может дать тысячи семян. И они прорастут в самых неожиданных местах.
Они все чаще обменивались такими короткими, почти философскими замечаниями. Разговор о погоде мог плавно перетечь в размышления о том, как память искажает прошлое, словно солнечный свет — цвета предметов. Они не спорили, не доказывали. Они просто делились наблюдениями, как делятся кусочками мозаики, из которой складывается общая картина мира.
Как-то раз Джисон вернулся с прогулки не один. За ним, жалостливо поджимая лапу, ковылял тощий рыжий кот. Один глаз у него был закрыт, а шерсть сбилась в колтуны.
— Он сидел под скамейкой, — коротко объяснил Джисон, и в его голосе не было сантиментов, лишь решимость. — Не мог пройти мимо.
Они отмыли кота, накормили и отвезли к ветеринару. Теперь в квартире появился третий обитатель. Кот, названный Почти за привычку сидеть в углах, словно ожидая, когда его прогонят, стал немым свидетелем их жизни. Он спал на диване, пока Минхо играл на пианино, и терся о ноги Джисона, когда тот писал в своей тетради.
Присутствие этого поврежденного, но жаждущего жизни существа стало еще одним штрихом к их общему портрету. Они не спасали друг друга в высоком драматическом смысле. Они просто предоставили друг другу — а теперь и этому коту — безопасное место, где можно зализывать раны и постепенно учиться снова доверять миру.
Однажды вечером, глядя, как Джисон чешет за ухом мурлыкающего Почт, Минхо сказал:
— Ты знаешь, я, кажется, наконец понял, что значит «исцеление».
Джисон поднял на него взгляд, вопросительно приподняв бровь.
— Это не когда боль проходит бесследно, — продолжил Минхо. — Это когда она становится... частью ландшафта. Как шрам на коре дерева. Дерево продолжает расти, вокруг шрама, несмотря на него. И иногда он даже придаёт ему характер.
Джисон внимательно посмотрел на кота, потом на Минхо.
— Да, — согласился он. — Дерево продолжает расти. И пускает новые побеги. — Он помедлил. — Иногда самые красивые.
Лето наливалось жарой, и их жизнь, как те самые побеги, тянулась к солнцу — медленно, упрямо, обретая с каждым днем все более ясные и прочные очертания. Они больше не были двумя одинокими островами. Они стали садом, в котором даже самые старые шрамы могли стать частью общей, живой и развивающейся красоты.