Глава 26. Пространство между слов
Их совместная жизнь обрела ритм, похожий на плавное, медленное дыхание. Не было резких движений, громких разговоров, навязчивого внимания. Они существовали в одном пространстве, как два дерева в лесу, чьи корни незаметно переплелись под землей, давая друг другу опору.
Утро начиналось с того, что Джисон выходил из своей комнаты первым. Теперь это была его привычка. Он заваривал чай и ставил на стол две чашки. Не как символ, а просто потому, что их было двое. Минхо, выходя, находил уже готовый напиток, и кивок, которым они обменивались, был красноречивее любых «добрых утр».
Джисон много писал. Синяя тетрадь быстро заполнялась. Он не прятал ее, но и не предлагал почитать. Это была его территория, и Минхо уважал ее границы. Иногда за завтраком Джисон мог сказать что-то вроде: «Вчера вспомнил, что та женщина с вокзала... она пахла лавандой». Или: «Кажется, я понимаю, почему тогда сбежал. Не оправдываю, а просто понимаю». Это были не исповеди, а мысли вслух, обрывки мозаики, которую он наконец-то складывал. Минхо слушал, иногда задавал короткий вопрос, чаще — просто молча кивал, давая понять: «Я слышу тебя».
Однажды днем, когда Минхо занимался со своими учениками, Джисон вышел из своей комнаты и сел в дальнем углу гостиной с книгой. Он не вмешивался, лишь изредка поднимал взгляд, наблюдая, как Минхо мягко поправляет положение рук у маленькой девочки. После ухода детей он сказал:
— У тебя хорошо получается. Учить.
— Я не учу, — возразил Минхо, вытирая пот со лба. — Я просто показываю, что движение может быть не болью, а радостью.
— Это и есть настоящее обучение, — заключил Джисон.
Спустя несколько дней Джисон сам initiated нечто новое. Вечером, когда Минхо сидел с книгой, он подошел к пианино.
— Сыграй что-нибудь, — попросил он. Не как тогда, в отчаянии, а спокойно, с легким любопытством.
Минхо отложил книгу. Он сел за инструмент и начал играть. Ту самую мелодию, что родилась из случайных аккордов за последние месяцы. Она была простой, меланхоличной, но в ней была своя завершенность. Он играл, а Джисон стоял рядом, прислонившись к инструменту, и слушал с закрытыми глазами.
Когда музыка стихла, он открыл глаза.
— Это про нас? — тихо спросил он.
— Это про то, как тишина между двумя людьми может стать музыкой, — ответил Минхо.
Джисон кивнул, словно это было единственно возможное объяснение.
— Она красивая, — сказал он. И после паузы добавил: — Мне нравится твоя музыка.
Это была первая прямая похвала, прозвучавшая между ними. В ней не было пафоса, лишь констатация факта. И от этого она значила в десять раз больше.
Постепенно границы их личного пространства стали более проницаемыми. Джисон мог войти в гостиную, пока Минхо играл, и просто сесть в кресло, не спрашивая разрешения. Минхо, в свою очередь, мог взять с полки книгу из стопки Джисона, не испрашивая. Они начали делить не только кров, но и мелкие, бытовые детали жизни — купленную Джисоном пачку редкого чая, пластинку, которую Минхо принес из магазина, зная, что тому понравится обложка.
Они не говорили о будущем. Не строили планов. Казалось, оба понимали: то, что они строят сейчас — это и есть будущее. Медленное, осторожное, состоящее из утреннего чая, вечерней музыки и тихих разговоров в сумерках. Оно не обещало бурной страсти или вечной дружбы. Оно просто было. Как тот самый чистый звук «до», прозвучавший в тишине. Он не нуждался в продолжении, чтобы быть совершенным. Он был целым миром в одной-единственной ноте. И в пространстве, которое они создали вместе, этой ноты было достаточно.