Глава 24. Предчувствие и пустая страница
Прошла весна. На смену ветреному марту пришел цветущий, пьянящий май. Воздух в саду за окном гудел от пчел, а запах цветущей сирени проникал даже в закрытую комнату. Минхо теперь часто работал с открытым окном, и его жизнь, как и природа за окном, обрела новое, медленное, но уверенное течение.
Открытки приходили реже. Последняя была датирована двумя месяцами назад. На ней — размытый снимок полотна железной дороги, уходящего в туман рассвета. На обороте всего одна фраза: «Кажется, я нашел станцию, с которой стоит начать. Спасибо за все. Даже за тишину».
Больше — ничего. Ни намёка на возвращение, ни обещания писать. И в этой завершенности была своя правота. Их диалог, растянувшийся на тысячи километров, исчерпал себя. Он выполнил свою работу — вывел обоих из тупика.
Минхо больше не ставил вторую чашку по утрам. Но он и не убрал ее с полки. Она стояла там как памятник, как часть истории этого дома. Он жил своей жизнью. Он даже взял несколько учеников — не для карьеры, а для души. Двух девочек и мальчика, которых учил не сложным па, а просто ритму и радости движения. Их смех и неуклюжие пируэты наполняли квартиру новыми, живыми звуками.
Однажды, в один из таких дней, когда последний ученик уже ушел, а в комнате еще витало эхо недавней суеты, Минхо подошел к пианино. Он играл все чаще. Теперь это не были ни робкие щелчки, ни грубые аккорды. Он подбирал мелодии. Простые, но цельные. Свои.
Играя, он вдруг почувствовал это — не звук, не видение. Острое, физическое ощущение, что он не один. То самое, что было в самом начале. Он резко обернулся.
В дверях гостиной стоял он.
Джисон.
Но это был не тот потерянный, дрожащий от холода и страха юноша. Его поза была прямой, взгляд — спокойным и очень усталым, но ясным. За плечами — всё тот же потрепанный рюкзак, но теперь он висел на нем не как тяжёлая ноша, а просто как сумка. В одной руке он держал ту самую синюю тетрадь.
Они молча смотрели друг на друга через всю комнату. Секунду. Две. В воздухе висели все несказанные слова, все открытки, все звуки пианино и шепот дождя за окном.
Первым заговорил Джисон. Его голос был тихим, но твердым, без прежней хрипоты.
— Я вернулся не потому, что мне некуда идти, — сказал он. — И не потому, что нашел все ответы. Я нашел достаточно, чтобы знать, куда хочу вернуться.
Минхо медленно закрыл крышку пианино. Звук был мягким, финальным.
— Добро пожаловать, — ответил он. И этих двух слов было достаточно.
Джисон переступил порог, поставил рюкзак на пол и окинул комнату взглядом. В его глазах не было ностальгической боли, лишь тихое, внимательное узнавание.
— Ничего не изменилось, — заметил он.
— Все изменилось, — поправил его Минхо.
Джисон посмотрел на него, и на его губах тронулся уголок в слабой, но настоящей улыбке.
— Да. Все изменилось.
Он подошел к книжной полке, провел пальцами по корешкам книг, потом взгляд его упал на ту самую глиняную чашку.
— Ты не выбросил ее.
— Нет.
Джисон кивнул, и в этом кивке было понимание всего. Он повернулся к Минхо.
— Я... я могу остаться? Ненадолго. Пока не найду свое место здесь.
Минхо посмотрел на человека, который когда-то был призраком в его доме, потом — голосом в открытках, а теперь стоял перед ним живой, изменившийся, настоящий.
— Комната свободна, — сказал он. — Столько, сколько понадобится.
В тот вечер они сидели в гостиной. Не в напряженной тишине прошлого, а в спокойной, удобной тишине двух людей, которым не нужно заполнять словами каждую секунду. Джисон не рассказывал о своих путешествиях. Минхо не расспрашивал. Это уже не имело значения. Важно было то, что они снова были в одной комнате. Два разных человека, с разным багажом, но с общим пониманием того, что иногда самое большое путешествие — это умение вернуться. И принять того, кто вернулся.