Глава 23. Ночной вальс
Прошла зима. На смену слякотному февралю пришел ветреный март, срывающий с крыш последние грязные наледи. Воздух пах талой водой и обещанием, которое, как знал Минхо, могло и не сбыться. Он перестал ждать открыток, но его взгляд всегда на мгновение задерживался на почтовом ящике, прежде чем он поворачивал ключ в замке.
И вот, в один из таких дней, когда небо было низким и молочно-белым, его пальцы снова наткнулись на жесткий уголок. На этот раз на открытке был вид из окна — снятый словно украдкой, через грязное стекло, — на ночной город, усыпанный россыпью желтых огней. Ничего примечательного. Обычная панельная застройка, темные окна, одинокий фонарь во дворе. Снимок был блеклым, смазанным, полным безразличной тоски большого города.
Минхо поднялся в квартиру, оставил на столе в прихожей пакет с продуктами и только потом развернул открытку. Почерк казался торопливым, чернильная ручка местами рвала бумагу.
«Сегодня в кафе играли на пианино. Какой-то старый, давно забытый вальс. Пианино было расстроено, а человек играл неумело, путался в такте. Я зашел погреться, сел за соседний столик и слушал. Слушал до самого конца. И я не испугался. Ни звука, ни того, что он вызовет в памяти. Мне даже показалось, что это где-то там, далеко, в нашей старой квартире, это ты сел за инструмент и практикуешься. Стоило ему только замолкнуть, я встал и ушел. По дороге купил себе толстую тетрадь в синей обложке. Может, попробую записывать. Не обрывки, не отдельные слова. А целые мысли. Если, конечно, они у меня появятся».
Минхо медленно опустился на стул в прихожей. Он смотрел не на открытку, а в пространство перед собой, но видел совсем другое. Он видел это убогое кафе с липкими столиками. Видел Джисона, сидящего в одиночестве, сгорбившегося над чашкой дешевого кофе. Слышал фальшивые, неуверенные звуки расстроенного пианино. И он чувствовал — кожей, костями — то напряжение, ту внутреннюю борьбу, что должен был пережить Джисон, чтобы не сбежать, чтобы дослушать до конца.
«Он не испугался».
Эти слова отозвались в Минхо глухим, мощным ударом. Ведь это был не просто факт. Это был подвиг. Подвиг тихого преодоления. И этот подвиг был совершен где-то там, в чужом городе, под звуки чужого вальса, но он был неразрывно связан с ними. С их общей осенью. С их молчаливыми сеансами у пианино.
Минхо встал и прошел в гостиную. Он подошел к инструменту и откинул крышку. Он долго смотрел на клавиши, на свои отражения в черном полированном лаку. Потом он сел. Он не стал искать в памяти сложные пассажи, не пытался воспроизвести то, что когда-то умел. Он просто положил руки на клавиши и начал играть. Не вальс. Не мелодию. Простую, медленную последовательность аккордов. Грубую, как тот камень в кармане у Джисона. Несовершенную, как тот вальс в кафе.
Он играл и думал о синей тетради. О том, что Джисон купил ее, чтобы записывать целые мысли. Мысли, а не обрывки. Это значило, что хаос в его голове начал укладываться в слова. Что он учился не просто помнить, но и осмыслять.
Минхо закончил играть. Последний аккорд медленно растаял в тишине квартиры. Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал, что вернул себе что-то утраченное. Он чувствовал нечто иное — тихую, солидарную гордость. Гордость за того, кто был там, далеко, и за того, кто был здесь. Они оба практиковались. Один — в жизни. Другой — в музыке. И, возможно, это было одним и тем же.
Он поставил открытку на полку. Теперь их было три. Рыбацкая лодка. Горная тропа. Ночной город. Три главы из книги, которую писал кто-то другой, но которую он читал с таким же пристальным вниманием, как если бы от этого зависела его собственная жизнь.
Вечером он заварил чай. Одну чашку. Но когда он пил его, глядя на темный квадрат окна, ему снова почудилось, что где-то там, в синей тетради, выводится первая, робкая строчка. И эта строчка была не о прошлом. Она была о сегодняшнем дне. О звуке расстроенного пианино в убогом кафе. И о том, что даже фальшивая музыка, дослушанная до конца, может стать шагом вперед. Шагом из зимней квартиры в весенний, незнакомый, но уже не такой страшный мир.