Глава 22. Камень в кармане
Зима в тот год выдалась странно мягкой, нерешительной. Снег выпадал, но почти сразу таял, превращая улицы в черную, блестящую кашу. Январская слякоть за окном казалась прямым продолжением ноябрьской. В такие дни время словно замирало, и Минхо ловил себя на том, что проводит долгие часы, просто глядя в окно, где за стеклом медленно и печально угасал короткий день.
Его жизнь обрела форму кокона — тихого, замкнутого, но не душного. Он читал толстые, пыльные романы, до которых у него никогда не доходили руки. Иногда, раз или два в неделю, он наливал в вторую глиняную чашку горячей воды, просто чтобы пар поднимался над ней, наполняя комнату призрачным присутствием. Это был не ритуал тоски, а скорее привычка, успокаивающая своей предсказуемостью.
Однажды, возвращаясь с прогулки, он снова застал свою соседку, почтальоншу, которая копошилась в панели почтовых ящиков. Увидев его, она что-то пробормотала себе под нос, достала из сумки еще один яркий рекламный проспект и... затормозила. Покопавшись глубже, она извлекла оттуда еще одну открытку.
— Вам везет, — буркнула она, протягивая ее Минхо. — Нечасто в наше время такое увидишь.
На сей раз на открытке был запечатлен горный пейзаж. Резкая, покрытая редким лесом скала, и по ней вверх, петляя, уходила узкая тропа, теряясь в низких, цепких облаках. На переднем плане, одиноко и почти символично, стоял старый железный фонарь с потухшей лампой. Снимок был черно-белым, что придавало ему вневременное, суровое величие.
Минхо поблагодарил ее тем же безразличным кивком, каким всегда с ней здоровался, и поднялся к себе. Только очутившись в прихожей, сняв промокшие ботинки и повесив пальто, он позволил себе рассмотреть открытку. Он повертел ее в руках, ощущая шершавую текстуру бумаги, и лишь потом перевернул.
Почерк был все тем же, но в нём появилось что-то новое — чуть больше уверенности, меньше дрожи в линиях. Словно рука, выводившая эти буквы, обрела опору.
«Поднимался высоко. Дорога была крутой, камни сыпались из-под ног. Воздух стал таким редким, что голова кружилась, и в ушах стоял звон. Думал, будет страшно одному. Но было только тихо. Не просто отсутствие звуков, а настоящая, глубокая тишина. Глубже, чем в нашей квартире даже в самые спокойные ночи. Кажется, я начал слышать самого себя. Свои мысли. Они больше не кричали и не путались. Они просто были. Нашел на тропе камень. Гладкий, темный, почти круглый. Он странно похож на твой каштан. Лежит у меня в кармане. Когда трогаю его, почему-то вспоминаю не вокзал, а звук дождя за нашим окном».
Минхо дочитал и медленно, очень медленно, прошёл в гостиную. Он сел в свое кресло, положив открытку на колени, и уставился в пустоту. Он не видел комнаты. Он видел эту тропу. Чувствовал на своей собственной коже колючий, разреженный воздух. Слышал этот оглушительный гул тишины, в котором тонуло все — и прошлое, и боль, и страх.
Его взгляд упал на каминную полку. Ряд с первой открыткой, с той одинокой лодкой, теперь лежал тот самый каштан — поблекший, но все тот же. Он встал, взял его в руки. Шершавая, прохладная поверхность была такой знакомой. Он сжал каштан в кулаке, подошел к окну и прижал ладонь к холодному стеклу. За окном медленно темнело, и в саду уже не было видно ни скамейки, ни деревьев — только смутные, расплывчатые тени.
Он стоял так долго, пока стекло не перестало быть холодным от его прикосновения. Он не думал о Джисоне, бредущем по горной тропе. Он думал о том, что где-то там, в кармане чужого пальто, лежит камень — эхо его каштана. Два камня. Два немых свидетеля двух разных путешествий. Два якоря, брошенных в бурное море памяти.
Он не чувствовал себя одиноким. Это было странное, новое ощущение. Он был один в квартире, да. Но его одиночество больше не было пустым сосудом. Оно было наполнено этими открытками, этим каштаном, памятью о звуке дождя, который кто-то другой сейчас вспоминал на другом конце страны.
Вечером он не стал заваривать чай. Он просто сидел в темноте, перекатывая каштан с ладони на ладонь, слушая его глухой, едва слышный стук о кожу. И в этой темноте, в этом звуке, ему чудился отголосок того самого звона в ушах, что слышал Джисон высоко в горах. Звон пустоты, которая больше не пугала, а очищала.
Он положил каштан обратно на полку, рядом с открытками. Два камня, две открытки, две чашки. Маленькая вселенная артефактов, которая была картой не места, а состояния души. Его собственной, и того, кто когда-то ушел, но чье присутствие теперь было размазано по всей географии его тихой жизни.