Глава 21. Открытка с морским ветром
Лето медленно перетекало в осень, но в городе это было почти незаметно. Лишь по вечерам воздух становился прохладнее, а по утрам на траве дольше лежала роса. Минхо жил в ритме, который можно было измерить не днями, а сменами чая в заварочном чайнике. Зеленый, потом улун, потом, с первыми прохладными ночами, он снова вернулся к черному с корицей.
Однажды, возвращаясь из булочной с теплым багетом под мышкой, он механически открыл почтовый ящик у подъезда. Среди рекламных листовок и квитанций его пальцы наткнулись на картонку, непривычно жесткую. Он вытащил ее.
Это была открытка. На потрепанной, слегка выцветшей фотографии была изображена старая рыбацкая лодка. Ее краска облупилась, доски посерели от солнца и соленых брызг. Она лежала на песке, будто выброшенная морем и забытая людьми, и от этого всего образа веяло не тоской, а странным, умиротворенным спокойствием.
Минхо перевернул открытку. Почерк был угловатым, буквы будто спотыкались друг о друга, выводимые незнакомой рукой. Но он узнал его. Это был тот самый почерк, что когда-то вывел на форзаце книги: «Осень — это обещание, которое не сбылось».
Сердце Минхо не забилось чаще. Оно, казалось, наоборот, замерло, прислушиваясь. Он стоял на холодном подъездном крыльце и читал, снова и снова, короткие строчки, написанные синими чернилами.
«Здесь ветер пахнет по-другому. Он не шепчет, а поет. И чай здесь пьют с морской солью. Попробовал. На вкус — как слезы, но без грусти. Спасибо за чашку. Она со мной».
Минхо поднял взгляд от открытки и посмотрел на улицу. Был самый обычный день. Серое небо, спешащие куда-то люди. Но что-то изменилось. Воздух, который он вдыхал, казалось, принес с собой отголосок того самого, поющего ветра. Он почувствовал на губах воображаемый соленый вкус чая.
Он не бросился назад в квартиру. Он медленно поднялся по лестнице, зашел внутрь, разулся. Повесил пальто. Потом отнес открытку в гостиную. Он не стал искать для нее особого места. Просто поставил ее на каминную полку, прислонив к стене, рядом с глиняной чашкой, что всегда стояла там пустой.
Он сел в свое кресло и смотрел на открытку. На эту старую лодку. Он представил Джисона, сидящего на песке где-то у далекого моря. Не потерянного, а просто сидящего. С чашкой в руках. С той самой, второй чашкой.
Минхо не испытывал острой тоски по нему. Не было и радости. Было нечто иное — сложное, глубокое чувство, которое не имело названия. Это было чувство связи, растянутой, как резинка, на тысячи километров, но не порвавшейся. Чувство, что его собственное молчаливое существование здесь, в этой комнате, было каким-то образом связано с тем морским ветром и соленым чаем.
Он не ответил. Не мог и не хотел. Их язык никогда не состоял из слов. Их язык состоял из чашек, из звуков пианино, из рисунков на запотевшем стекле. И теперь этот язык пополнился открытками.
Вечером, заваривая чай, он снова поставил на стол две чашки. Одну — себе. Другую — пустую. Но на этот раз это был не жест отчаяния или надежды. Это был жест памяти. Жест признания. Признания того, что где-то там, у моря, сидел человек, который когда-то разделил с ним его осень, и теперь они пили свой чай в унисон, глядя на разные пейзажи за своими окнами.
Минхо сделал глоток. Чай был горячим, с привычным вкусом корицы. Но ему показалось, что он уловил в нем легкий, едва уловимый привкус соли.