Глава 20. Свет на клавишах
Апрель пришел неожиданно, как внезапно распахнутое окно. Воздух больше не нес в себе колючих лезвий зимы, а был наполнен влажной, зеленой прохладой. В саду трава пошла в рост стремительно, почти дерзко, затягивая прошлогодние проплешины изумрудным ковром. Солнце, еще нежаркое, но уже настойчивое, заливало гостиную по утрам длинными, пыльными лучами, в которых танцевали мириады частичек.
Однажды такой луч упал прямо на пианино, превратив черный лак в зеркальную гладь, а белые клавиши — в слепящие слоновые пластины. Минхо сидел на своем табурете и смотрел, как свет играет на поверхности, и ему вдруг захотелось не играть, а просто прикоснуться к этому свету, положить руки на эти теплые от солнца клавиши.
Он так и сделал. Его пальцы легли на белое дерево, и оно отдавало накопленное за утро тепло. Он не играл. Он просто сидел, чувствуя под кожей эту почти живую энергию. Это было похоже на прикосновение к другому существу — молчаливому, но полному скрытой жизни.
Джисон вышел из своей комнаты и остановился, увидев эту картину: Минхо, сидящий в столбе света, его руки, лежащие на клавишах, его лицо, обращенное к окну. Он не стал нарушать момент. Он просто сел в свое кресло и взял блокнот, но не для того, чтобы рисовать. Он просто держал его в руках, как держат якорь в шторм.
— Я уезжаю, — тихо сказал Джисон, глядя в окно.
Слова повисли в воздухе, но не как гром среди ясного неба, а как неизбежный, ожидаемый аккорд в затянувшейся мелодии. Минхо не обернулся. Он лишь слегка сжал пальцы на клавишах, ощущая их твердый, надежный край.
— Куда? — спросил он, и его голос был ровным.
— Не знаю, — честно ответил Джисон. — Но поезд... он, кажется, снова ждет на станции. На этот раз я, наверное, сяду в него. Просто чтобы посмотреть, куда он идет.
Он говорил не о бегстве. Он говорил о продолжении пути. О том самом будущем, которого он когда-то испугался.
Минхо кивнул. Он понял. Их странный, зимний симбиоз подходил к концу. Не потому, что он провалился. А потому, что выполнил свою работу. Джисон собрал свои кости и нарастил на них новую плоть. Нашел в себе смелость снова купить билет.
— Когда? — спросил Минхо.
— Завтра. Утром.
Больше они не говорили об этом. День прошел как обычно — чай, тишина, свои занятия в разных углах большой комнаты. Но в этой обыденности витало прощание. Без слез, без драм. Как осознание того, что дождь закончился и можно выходить на улицу.
Вечером Минхо не пошел в свою комнату. Он остался в гостиной. Джисон тоже не ушел. Они сидели в темноте, освещенные только уличным фонарем, и смотрели на очертания пианино, которое снова стало просто предметом мебели, но предметом, хранящим память о всех звуках, что родились в этой комнате за зиму.
— Спасибо, — сказал Джисон в темноте. — За то, что пустил меня пожить.
Минхо усмехнулся в темноте. Теперь эта странная фраза не резала слух. Она звучала правдой.
— Спасибо, — ответил он. — За то, что показал мне, что можно просто прикоснуться к клавише. Без необходимости летать.
Наступило утро. Джисон собрал свой рюкзак. Он стоял в дверях, такой же потерянный и найденный, как и в тот ноябрьский вечер, но теперь в его глазах была не безысходность, а решимость.
Минхо протянул ему одну из глиняных чашек.
— Чтобы было во что наливать чай, — сказал он. — Где бы ты ни был.
Джисон взял чашку, обхватив ее обеими руками, как драгоценность.
— Я, наверное, оставлю тебе свои рисунки, — сказал он. — Если ты не против.
— Я не против.
Больше им нечего было сказать. Все уже было сказано тишиной, звуками пианино, чашками чая и взглядами, полными понимания.
Джисон кивнул на прощание, повернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Минхо стоял посреди гостиной и слушал тишину. Она снова была пустой. Но на этот раз пустота была иной. Она не была тяжелой. Она была легкой, как воздух после грозы, как чистый лист бумаги. Он подошел к пианино и провел ладонью по крышке. Потом сел и открыл ее.
Он положил руки на клавиши. Они были прохладными. Он нажал один аккорд. Тот самый, первый, несовершенный аккорд Джисона. Звук заполнил пустоту, отозвался в стенах и медленно растаял.
Минхо сидел и слушал эхо. Оно было грустным, но в этой грусти не было отчаяния. Была благодарность. И тихая, неуверенная надежда на то, что когда-нибудь он сможет сыграть и свою собственную мелодию. Не для сцены. Не для кого-то. А просто для себя. Просто потому, что клавиши ждут прикосновения, а звук хочет родиться.