Глава 18. Ритм проталин
Мелодия, которую искал Джисон, так и не родилась. Вместо нее родился ритм. Неровный, прерывистый, как пульс человека, приходящего в себя после долгого обморока. Он мог часами подбирать один и тот же мотив из трех-четырех нот, повторяя его с упрямой настойчивостью, пока пальцы сами не запоминали движение. Это не было творчеством. Это была физиотерапия для души.
Минхо наблюдал за этой работой из своей норы. Он все так же проводил большую часть дня в апатичной прострации, лежа на диване или сидя у окна. Но теперь его безмолвие было иным. В нем появилась трещина внимания. Он начал различать оттенки в этих бесформенных звуковых упражнениях. Вот сегодня Джисон играл что-то более плавное, почти печальное. А вчера — резкое, с акцентами, похожее на внутренний спор. Минхо не анализировал это. Он просто регистрировал, как сейсмограф регистрирует толчки в глубинах земли.
Однажды, вернувшись из магазина, Минхо застал необычную тишину. Пианино молчало. В гостиной никого не было. На столе лежал раскрытый блокнот Джисона, а рядом — его потрепанный рюкзак. Минхо на мгновение почувствовал странный, холодный укол в груди — пустое, эгоистичное чувство потери, которое тут же утонуло в привычной апатии. «Ушел. Ну и что».
Но Джисон не ушел. Минхо нашел его в саду. Тот сидел на той самой каменной скамейке, с которой когда-то началась их странная история, и смотрел на землю. Не на неё, а в нее. На первые, робкие ростки, пробивавшиеся сквозь прошлогоднюю листву. Он сидел неподвижно, завороженный этим чудом, и его поза была позой человека, заново открывающего для себя законы мироздания.
Минхо стоял у окна и смотрел на него. Он видел, как ветер треплет темные волосы Джисона, как тот, не поднимая головы, протянул руку и коснулся пальцами одного из ростков, такого хрупкого, что он, казалось, должен был сломаться от одного прикосновения. Но он не сломался. Он лишь слегка качнулся.
И в этот миг Минхо понял что-то очень простое и очень важное. Они с Джисоном были похожи на эти ростки. Не в смысле хрупкости. А в смысле упрямого, слепого, биологического импульса — расти. Несмотря ни на что. Не потому что есть надежда или цель. А просто потому, что так заложено. Джисон рос, пробиваясь сквозь асфальт своей потерянной памяти. А он... он все это время просто лежал под этим асфальтом, боясь пошевелиться.
Когда Джисон вернулся в дом, его щеки были розовыми от ветра, а глаза сияли странным, чистым светом.
— Они лезут, — сказал он Минхо, снимая пальто. — Сквозь грязь и старые листья. Просто потому, что не могут иначе.
Минхо кивнул. Он понял.
Вечером Джисон снова подошел к пианино. Но на этот раз он не сел. Он повернулся к Минхо.
— Сыграй, — сказал он. Не прося. Не умоляя. Просто констатируя возможность.
Минхо замер. Стена, которую он выстроил между собой и инструментом, вдруг задрожала. Он покачал головой, не в силах вымолвить слово.
Джисон не настаивал. Он отошел от пианино и сел на пол, прислонившись спиной к дивану, в своей привычной позе наблюдателя. Он просто ждал. Без ожидания. Просто давая пространство для того, чтобы что-то могло произойти. Или не произойти.
Прошло пять минут. Десять. Тишина в комнате была густой и тяжелой. Минхо сидел в своем кресле и чувствовал, как эта тишина давит на него, на его барабанные перепонки, на грудь. Он смотрел на клавиши. Они казались ему костями какого-то давно умершего существа.
А потом он поднялся. Не потому, что захотел. А потому, что его ноги сами понесли его к инструменту. Он сел на табурет. Его руки лежали на коленях, холодные и одеревеневшие. Он смотрел на чёрно-белый ряд перед собой, и в горле у него стоял ком.
Он боялся. Боялся, что ничего не получится. Боялся, что пальцы разучатся. Боялся услышать фальшь, которая будет звучать как приговор.
Он глубоко вдохнул. И поднял правую руку. Один палец. Указательный. Он повёл им над клавишами, не касаясь их, повторяя то движение, которое бессчетное количество раз делал Джисон. Потом он опустил палец. Не на аккорд. Не на ноту. Он просто коснулся клавиши «до». Легкое, почти невесомое прикосновение. Звука почти не было. Лишь глухой, короткий щелчок молоточка о струну.
Но это был звук. Его звук.
Он сидел, глядя на свою руку, и ждал, что вот сейчас нахлынет боль, стыд, отчаяние. Но ничего не нахлынуло. Была только тишина, в которой медленно растворялся этот один-единственный, почти неслышный щелчок.
Он поднял взгляд и встретился с глазами Джисона. Тот не улыбался. Не хлопал. Он просто смотрел. И в его взгляде было то же самое, что Минхо видел утром в саду — простое, безоценочное признание факта: росток пробился. Сквозь асфальт. Сквозь страх. Сквозь лежавшие на нём тяжелые камни прошлого.
Минхо убрал руку с клавиатуры. Он не сыграл ничего больше. Он просто сидел и дышал, чувствуя, как в его онемевшем мире появилась первая, крошечная точка отсчета. Один звук. Одна нота. С которой, возможно, можно было начать все заново.