Глава 17. Первый звук
Март ворвался в город резким, пронзительным ветром и запахом талого снега, смешанным с выхлопами машин. Лед в саду окончательно сдался, обнажив промокшую, темную землю и прошлогоднюю пожухлую траву. Воздух в квартире больше не был статичным; теперь его будто пронизывали невидимые токи, идущие от распахнутого на проветривание окна.
Джисон изменился. Тихая, отчаянная работа по сбору обрывков памяти сменялась у него странным, сосредоточенным спокойствием. Он больше не метался по комнате, не сжимал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя прошлое. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел на улицу, и в его позе была не бегство, а ожидание. Он складывал найденные косточки своих воспоминаний в невидимый ларец и теперь ждал, что будет дальше. Ждал, какая новая форма вырастет из этого праха.
Однажды утром, когда Минхо заваривал чай, Джисон подошел к пианино. Он не садился за него несколько дней. Он просто стоял и смотрел на клавиши, и его лицо было серьезным и решительным. Он положил руки на клавиши, но не нажимал их. Он просто лежал на них ладонями, как бы прислушиваясь к тихому гулу, что всегда живет в струнах.
— Я не хочу вспоминать старые мелодии, — сказал он, обращаясь к полированной черноте инструмента. — Я хочу, чтобы они... проросли заново. Как трава. Сквозь асфальт.
Минхо, держа в руках заварочный чайник, замер. Это была не просьба о помощи. Это была декларация.
— Они прорастут, — тихо ответил он. Не как уверенность, а как констатация факта. Как если бы кто-то сказал «после дождя будет радуга».
Джисон кивнул, все еще не глядя на него. Потом он глубоко вдохнул, и его пальцы нажали первый аккорд. Он был несовершенным, немного фальшивым, но в нем не было той робости, что была раньше. Это был звук-семя. Грубый, полный землистой силы.
Он не пытался сыграть что-то узнаваемое. Он просто водил пальцами по клавишам, позволяя им находить сочетания, которые рождались здесь и сейчас. Иногда это были диссонансы, режущие ухо. Иногда — внезапно возникавшие на секунду обрывки чего-то прекрасного и грустного, что тут же тонуло в хаосе следующих звуков. Это была не музыка. Это была стройка. Шумная, неупорядоченная, но полная жизни.
Минхо слушал, прислонившись к косяку кухонной двери. Он смотрел на сгорбленную спину Джисона, на его пальцы, которые все еще путались, но уже не сдавались. И в его собственной груди, в той самой пустоте, что он носил в себе как нору, что-то шевельнулось. Не надежда. Не радость. Нечто более призрачное и куда более важное — резонанс.
Он видел в этих неуклюжих, настойчивых звуках отражение их обоих. Джисон строил свою мелодию из обломков памяти. А он... а что строил он? Он все это время просто сидел в своих руинах, боясь пошевелиться, чтобы не рассыпаться в прах.
Джисон внезапно оборвал игру и обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, на лбу выступили капельки пота.
— Ужасно? — спросил он, и в его глазах читался не страх, а желание знать правду.
Минхо покачал головой.
— Нет. Это... честно.
Джисон задержал на нем взгляд, словно проверяя, не лжет ли он. Потом его лицо осветилось — не улыбкой, а каким-то внутренним светом, тихим и ясным.
— Да, — согласился он. — Честно.
Он снова повернулся к пианино и начал снова. С того же самого аккорда. Но на этот раз он повторил его. И еще раз. И еще. Он не искал следующую ноту. Он изучал эту. Ее отзвук. Ее вибрацию. Как будто пытался понять, что она хочет ему сказать. Какое семя скрыто в этой грубой оболочке звука.
Минхо отошел от двери, оставил его одного в этом диалоге с самим собой и с инструментом. Он подошел к своему спортивному кофру, стоявшему у кровати. Он не открыл его. Он просто положил на него ладонь, как до этого Джисон положил ладони на клавиши. Он прислушался. Не к звуку, а к тишине внутри. И впервые за долгое время эта тишина не была пустотой. Она была паузой. Промежутком между вдохом и выдохом. Между одним аккордом и следующим.