Глава 16. Проталина
Тиканье капели за окном превратилось в размеренный, почти музыкальный стук. Февраль медленно сдавал позиции, и в воздухе, сквозь влажную пелену, начал пробиваться не запах, а намёк на запах — сырой земли, промокшей коры, чего-то терпкого и свежего. В квартире это проявлялось в мелочах. Джисон теперь часто ставил на подоконник свою чашку с недопитым чаем и подолгу стоял, глядя на проталины в саду, как будто наблюдал за медленным пробуждением не только природы, но и чего-то внутри себя.
Однажды Минхо, проходя мимо его комнаты, заметил, что дверь, обычно прикрытая, распахнута настежь. Внутри, на столе, лежали десятки листов. Не рисунки, а слова. Короткие, обрывистые фразы, выведенные нервным, угловатым почерком. «Холодные пальцы». «Звук свистка». «Пахло дымом». «Она не обернулась». Это были не воспоминания, а их скелеты. Кости, которые Джисон выкапывал из глубин своей памяти и аккуратно раскладывал перед собой, пытаясь угадать форму давно истлевшего тела.
Минхо не вошел. Он просто стоял в дверях, наблюдая за этой титанической работой. Он видел, как Джисон, сидя на полу, склонился над одним из листков, вцепившись в волосы, его спина была напряжена тетивой. Это была не боль, а яростное, почти отчаянное усилие понять. И в этом усилии было больше жизни, чем во всей апатичной неподвижности Минхо.
На следующее утро, за чаем, Джисон внезапно сказал, не глядя на него:
— Я, кажется, помню, как меня звали. Не имя. А... как звали. Голос.
Минхо медленно поставил чашку.
— И как?
Джисон закрыл глаза, стараясь удержать хрупкий образ.
— «Мой мальчик». Так говорила она. Та женщина... с вокзала. — Он открыл глаза, и в них плескалась не боль, а глубокая, бездонная грусть. — Значит, я был для кого-то «ее мальчиком». Даже если я ее бросил.
Это было не оправдание. Это была попытка примирения с самим собой. Признание, что он был любим, и, возможно, именно это делало его отъезд таким невыносимым для них обоих.
Позже в тот же день Минхо сделал нечто, на что не решался все эти месяцы. Он подошел к своему старому спортивному кофру, стоявшему в углу кладовки как памятник его неудавшейся жизни. Он не стал его вскрывать. Он просто взял его, отнес в свою комнату и поставил у кровати. Не как напоминание. А как вызов. Молчаливый вызов самому себе, подобный тому, что бросал Джисон, выкапывая свои кости памяти.
Вечером они снова сидели в гостиной. Джисон не рисовал и не писал. Он просто сидел, глядя на свой рисунок с поездом, а потом его взгляд медленно переместился на Минхо.
— А тебя? — тихо спросил он. — Как звали тебя? Того прежнего.
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Минхо почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он так долго отказывался от того парня, что почти забыл, как его «звали».
— Танцор, — наконец выдохнул он. — Просто... танцор.
Джисон покачал головой.
— Нет. Это что он делал. А как его звали?
Минхо закрыл глаза, пытаясь найти того самого себя в лабиринте прошлого. Он увидел зал, зеркала, свое отражение — не уставшее, а наполненное сосредоточенной силой.
— Его звали... «Тот, кто летает», — прошептал он, и в горле у него встал ком. Это была не правда, а метафора, но она была точнее любого имени.
Джисон смотрел на него, и в его глазах не было ни жалости, ни восхищения. Было понимание.
— «Тот, кто летает», — повторил он за ним, обдумывая. — А теперь?
Минхо открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Руки, которые разучились парить и теперь лишь сжимали чашку с чаем.
— А теперь... — он сделал паузу, — «Тот, кто помог другому вспомнить, как его звали».
В комнате воцарилась тишина, но на этот раз она была иной. Она была наполнена этим признанием. Они были двумя разными людьми с разными ранами, но в этой комнате, в этой точке времени, они дали друг другу нечто большее, чем утешение — они дали друг другу имена. Вернули друг другу самость, пусть и в новой, измененной форме.
Джисон медленно кивнул, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок — след улыбки, слишком тихой, чтобы проявиться на губах.
— Спасибо, — сказал он. Всего одно слово. Но в нем была благодарность не за кров, не за чай, а за то, что Минхо увидел в нем не потерянного безумца, а человека, у которого когда-то было имя.
Минхо не ответил. Он просто поднял свою тяжёлую глиняную чашку и сделал маленький глоток. Чай был уже почти холодным, но он почувствовал его вкус — по-настоящему почувствовал — впервые за многие месяцы. Это и была та самая проталина. Не радость, не счастье. Просто способность снова ощущать вкус. И для того, кто долго шел по льду, этого было достаточно, чтобы понять — где-то впереди есть земля.