Глава 14. Рисунок, который стал мостом
После той ночи что-то в Джисоне сломалось. Но это была хорошая ломка, как ломается скорлупа, чтобы выпустить наружу ростку. Напряжение, постоянно жившее в его плечах, исчезло. Он все так же молчал подолгу, но его тишина стала мягкой, задумчивой, а не испуганной. Он больше не вздрагивал от неожиданных звуков, а прислушивался к ним, как к части симфонии их общего бытия.
Он подошел к тому холсту, что стоял в углу. Он взял уголь — не карандаш, а настоящий, пачкающий пальцы кусок черного угля, найденный в коробке со старыми художественными принадлежностями. И он начал рисовать. Не спирали и не абстракции. Он рисовал поезд. Смутный, размытый, состоящий из теней и клубов пара. А на перроне — силуэт женщины. Ее лицо не было прорисовано, лишь опущенные плечи и жест руки, прижатой ко лбу.
Минхо наблюдал, как рождается этот рисунок. Это не было творчеством в привычном смысле. Это была хореография памяти. Каждая линия давалась Джисону с усилием, будто он вытаскивал ее из глубин собственного существа. Он не стирал, не исправлял. Он оставлял все следы борьбы, все следы угля, все неточности. Получалось грубо, мощно и невероятно искренне.
Когда он закончил, он отступил на шаг, тяжело дыша, весь в черной пыли, и уставился на свое творение. На его лице не было ни удовлетворения, ни боли. Было пустое изнеможение, как у человека, закончившего тяжелую, необходимую работу.
— Я не знаю, кто она, — тихо сказал он, глядя на женский силуэт. — Но мне больше не страшно этого не знать.
Минхо подошел ближе. Рисунок дышал одиночеством и прощанием. Он был похож на эхо той самой боли, что жила в его собственной груди, но выраженной на другом языке.
— Может, она и не хочет, чтобы ты помнил ее лицо, — сказал Минхо. — Может, она просто хочет, чтобы ты перестал винить себя.
Джисон кивнул, не отрывая взгляда от холста.
— Да. Кажется, так.
Он повернулся к Минхо, и в его глазах появилась новая, странная решимость.
— Я хочу научиться. Играть. По-настоящему.
Это была не просьба о разрешении. Это было заявление. Обещание, данное самому себе.
С того дня их ритуалы изменились. Утром, после чая, они подходили к пианино. Минхо садился на табурет. Джисон стоял рядом. Минхо не был учителем. Он был проводником. Он показывал ему, как называются ноты, как они записываются, как класть руки. Он делал это медленно, без ожиданий, как когда-то его самого учили основам. Разница была в том, что его учитель требовал совершенства, а Минхо требовал только одного — чтобы Джисон слушал.
И Джисон слушал. Впитывал. Его пальцы, неуклюжие и не слушающиеся, постепенно начали обретать уверенность. Он не играл гаммы. Он играл отдельные аккорды, прислушиваясь к тому, как звуки сливаются воедино, создавая новое, целостное звучание. Иногда он закрывал глаза и просто водил пальцами по клавишам, позволяя им найти свое собственное, немелодичное сочетание.
Однажды он сыграл последовательность из трех аккордов — минорных, грустных, но с одним чистым, высоким звуком в верхнем регистре, который прозвучал как луч света в тумане.
Минхо замер.
— Это красиво, — сказал он, и это была правда.
Джисон удивленно посмотрел на свои руки, будто видя их впервые.
— Это... пришло само, — пробормотал он. — Как будто всегда было внутри.
В тот вечер, когда Джисон ушел в свою комнату, Минхо остался сидеть у пианино. Он посмотрел на тот грубый рисунок углем. Поезд. Прощание. Несдержанное обещание. А потом он посмотрел на клавиши, которые все еще хранили тепло пальцев Джисона.
И его осенило. Они оба были сломлены своими несбывшимися обещаниями. Но здесь, в этой комнате, они неожиданно начали исполнять обещания, данные не ими. Минхо, потерявший свою музыку, помогал другому найти его. А Джисон, не сумевший сдержать слово в прошлом, дал Минхо новое — возможность быть нужным, быть тем, кто помогает другому встать.
Это не было исцелением. Исцеление предполагало бы возвращение к тому, что было. А они строили что-то новое. Из обломков своих старых жизней они по кирпичику складывали общий дом. И фундаментом этого дома была не память и не забвение, а тихое, упрямое взаимное разрешение — быть. Быть сломленным. Быть потерянным. Но быть вместе.
Минхо опустил палец на клавишу и извлек тот самый высокий, чистый звук из аккорда Джисона. Он прозвучал в тишине как вопрос и как ответ одновременно. Как первая нота новой, еще не написанной мелодии, у которой, возможно, на этот раз будет и середина, и конец.