Глава 13. Трещина во льду
Обещание «оставаться» повисло в воздухе не как договор, а как факт, столь же неоспоримый, как смена времен года. Оно изменило химию их сосуществования. Теперь, когда Минхо просыпался и выходил в гостиную, он не просто констатировал присутствие Джисона. Он искал его взгляд, и, встречаясь глазами, они обменивались молчаливым кивком — ритуал подтверждения: «Я здесь. И ты здесь. Все в порядке».
Джисон начал осваивать пространство с новой, осторожной уверенностью. Он не просто передвинул книги на полке — он расставил их по какому-то своему, внутреннему принципу, известному только ему. Он нашел на антресолях коробку со старыми простынями и, к удивлению Минхо, натянул одну из них на холст, оставшийся от прежнего жильца. Он не рисовал на нем. Он просто поставил его в угол, прислонив к стене, как немой вопрос, ожидающий своего часа.
Однажды вечером, когда метель за окном усиливалась, превращаясь в белую тьму, Джисон подошел к пианино. Он не садился за него с того дня, когда извлек свою единственную ноту. Он стоял и смотрел на клавиши, сжав в руке свой блокнот с завитками и спиралями.
— Я... я не помню, как играть, — тихо сказал он, больше себе, чем Минхо. — Но мои пальцы... они что-то помнят.
Он протянул руку и очень медленно, почти боязливо, опустил указательный палец на клавишу «фа». Звук был таким же чистым и одиноким, как и в прошлый раз. Но он не отдернул руку. Он оставил палец на клавише, чувствуя ее легкую вибрацию, пока звук не затих. Потом он переместил палец на «соль». Потом на «ля». Он не играл мелодию. Он прикасался к звукам, как слепой читает шрифт Брайля, вслушиваясь в сообщение, которое не мог расшифровать разум, но, возможно, понимало тело.
Минхо наблюдал, затаив дыхание. Он видел, как по лицу Джисона пробегают тени — концентрации, растерянности, смутной тоски. Это был не творческий процесс. Это была археология души.
Внезапно Джисон отшатнулся от инструмента, будто обжегшись. Он схватился за голову, его дыхание снова стало частым и прерывистым.
— Я не могу! — выдохнул он с отчаянием. — Они убегают! Звуки... они как образы. Я почти чувствую... почти...
Он замолк, уставившись в пространство перед собой, его глаза были широко раскрыты от внутреннего ужаса.
— Поезд, — прошептал он. — Я слышу поезд. И... и чей-то плач. Это был не мой плач. Чей-то еще. И я обещал... я обещал, что все будет хорошо. Но стало только хуже.
Это был первый обрывок связной памяти, который он извлек из небытия. И он был отравленным.
Минхо не двигался. Он понимал, что любое слово, любой жест сейчас могут либо помочь вытащить это на свет, либо вогнать обратно, еще глубже. Он просто сидел, создавая своим молчаливым присутствием точку опоры в качающемся мире Джисона.
— Кто плакал? — очень тихо спросил он, когда дыхание Джисона немного выровнялось.
Джисон сжал веки, пытаясь удержать образ.
— Не знаю. Женщина. Ее плечи дрожали. А за окном... за окном был вокзал. И громко, слишком громко... объявляли отправление. Я уезжал. Я уезжал и оставлял ее там. Плачущую.
Он открыл глаза, и в них стояли слезы — первые за все время.
— Я сбежал, да? — его голос дрожал. — Я струсил и сбежал. Вот почему я не могу вспомнить. Потому что стыдно.
Минхо подошел к нему. Он не обнял его — это было бы слишком резко, слишком грубо для хрупкой ткани этого момента. Он просто встал рядом, плечом к плечу, глядя на темное пианино.
— Ты не сбежал, — твердо сказал Минхо. — Ты вернулся.
Джисон смотрел на него, не понимая.
— Ты вернулся сюда, — повторил Минхо. — Может быть, не в ту же самую квартиру, но к той же боли. Чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Трусы не возвращаются, Джисон-а. Они бегут и прячутся. А ты — здесь.
Слезы потекли по щекам Джисона, но теперь это были не слезы отчаяния, а слезы облегчения, словно кто-то только что снял с его души тяжесть, которую он нес, сам того не зная.
— Я здесь, — прошептал он, как заклинание. — Я здесь.