Глава 12. Снег, который шепчет
Тишина их сосуществования начала наполняться звуками. Не громкими, не нарушающими покой, а скорее дорисовывающими его. Скрип половицы под шагами Джисона, возвращающегося с кухни. Легкий стук керамической чашки о дерево стола. Ритмичное поскрипывание карандаша по бумаге — Джисон, сидя у окна, заполнял страницы старого блокнота, что нашел в шкафу. Он не писал слов. Он заполнял их тем же, что рисовал на стекле — спиралями, тенями деревьев, силуэтами птиц. Это был его способ думать вслух, и Минхо научился различать оттенки этого скрипа: задумчивый, ровный — когда Джисон был спокоен, и резкий, рваный — когда его вновь накрывало волной беспокойства.
Однажды такое пришло. Минхо видел, как спина Джисона у окна напряглась, как его пальцы сжали карандаш так, что костяшки побелели. Он сидел, уставившись в снежную пелену за окном, и дышал слишком часто и мелко.
Минхо не спросил, что случилось. Он подошел к пианино и сел. Он не играл мелодию. Он просто начал нажимать отдельные, низкие клавиши, извлекая глубокие, гудящие звуки. Он играл не музыку, а погоду. Игру ветра за окном, тяжесть снега на ветвях, мерный ход времени в застывшем мире.
Сначала Джисон вздрогнул от первого звука. Но потом не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, но его плечи понемногу начали опускаться, дыхание выравниваться, подстраиваясь под этот медленный, монотонный пульс. Минхо видел отражение Джисона в стекле — он закрыл глаза, и его лицо постепенно расслаблялось. Карандаш выпал из его ослабевших пальцев и покатился по полу.
Когда Минхо убрал руки с клавиш, в комнате воцарилась тишина, но теперь она была другой — насыщенной, успокоенной, как воздух после грозы.
Джисон медленно обернулся. Его глаза были влажными, но в них не было паники.
— Спасибо, — прошептал он. — Там... там в снегу, мне показалось... я вспомнил что-то холодное. Очень холодное. И одинокое.
— А сейчас? — тихо спросил Минхо.
Джисон прислушался к себе, качнул головой.
— Просто снег. Просто зима.
В тот вечер они сидели в темноте, и Минхо впервые рассказал ему о своем сне. О том осеннем саде и о человеке на скамейке, который указал ему на последний лист.
— Я думал, это был ты, — сказал Минхо. — Тот призрак.
Джисон слушал, завороженный.
— А может, это и был я? — задумчиво произнес он. — Только не призрак. А та часть меня, которая знала, что должна вернуться. И ждала тебя, чтобы ты помог мне найти дорогу.
Эта мысль висела в воздухе — странная, мистическая, но в контексте их общей истории звучавшая на удивление логично.
— А тот лист, — продолжил Джисон, — может, это не конец? Может, это... семя? То, что остается под снегом, чтобы прорасти весной.
Минхо смотрел на него, и в его душе что-то переворачивалось. Всю осень он видел в том листе символ утраты, прощания, конца. А Джисон, этот скиталец без прошлого, увидел в нем надежду. Возможность нового начала.
Позже, когда Минхо уже собирался ложиться спать, Джисон остановил его в дверях его комнаты.
— Минхо-сси, — произнес он, запинаясь. — Я... я, кажется, вспомнил одно слово. Из прошлого.
Минхо замер.
— Какое?
— «Обещание», — выдохнул Джисон. — Кто-то что-то мне обещал. Или я кому-то. Я не помню. Но я знаю, что не сдержал. — Он посмотрел на Минхо, и в его глазах снова мелькнула знакомая боль. — Как и ты.
Они стояли друг напротив друга, разделенные тонкой полоской света из гостиной, соединенные этой странной, трагической симметрией их судеб. Два человека, не сдержавших обещаний — одно, данное другому человеку, и другое, данное самому себе.
— Может, — медленно сказал Минхо, — мы можем дать его друг другу? Новое обещание.
Джисон смотрел на него, не мигая.
— Какое?
— Оставаться. Пока не станет теплее.
На лице Джисона не было улыбки. Было нечто большее — облегчение, граничащее с благоговением. Он кивнул, слишком тронутый, чтобы говорить.
Минхо закрыл дверь, оставив его в полумраке коридора. Он прислушался. Снаружи доносился ровный звук — это Джисон стоял и дышал. Просто дышал. И в этом звуке было больше доверия и принадлежности, чем в любых произнесенных клятвах.