Глава 11. Рисунки на запотевшем стекле
Зима крепчала, превращая сад за окном в монохромную гравюру. Но внутри квартиры воздух, казалось, постепенно терял свою ледяную стерильность. Присутствие Джисона больше не было нейтральным фактом; оно начало менять химический состав пространства. Минхо все так же просыпался с ощущением тяжелой ваты в душе, но теперь, выходя в гостиную, он уже не просто констатировал наличие другого человека. Он искал его взглядом.
Джисон по-прежнему был тихим и замкнутым, но его молчание стало менее напряженным. Он начал осваивать территорию не как оккупант, а как житель. Минхо заметил, что книги на полке теперь стояли в чуть другом порядке. Рядом с каштаном появилась небольшая коллекция подобранных в саду голых веток, расставленных в вазе с японской минималистичной точностью. Это были молчаливые сообщения, зашифрованные жесты, и Минхо ловил себя на том, что с утра первым делом проверяет, не появилось ли чего нового.
Однажды утром Минхо проснулся от непривычного звука — легкого скрежета по стеклу. Он вышел из комнаты и замер в дверях. Джисон стоял у большого окна в гостиной, прислонившись лбом к холодному стеклу. На запотевшей от его дыхания поверхности он пальцем выводил какие-то линии. Это не были слова. Это были те же самые абстрактные узоры, что он рисовал на полях книг: спирали, волны, летящие птицы.
Минхо наблюдал за ним, не выдавая своего присутствия. В движениях Джисона была какая-то медитативная, печальная грация. Он не просто рисовал; он очищал себе пространство для мысли, вытаптывал тропинку в лабиринте своей потерянной памяти.
Внезапно Джисон замер, уставившись на свой рисунок, а затем резко, почти с отчаянием, смахнул его рукавом. Он обернулся и вздрогнул, увидев Минхо. В его глазах мелькнула паника, словно его поймали на месте преступления.
— Я... я не испортил... — начал он запинаться.
— Ничего, — быстро сказал Минхо. — Это же окно. Оно для этого и нужно.
Он подошел к кухне, чтобы заварить чай, давая Джисону время прийти в себя. Когда вернулся с двумя дымящимися чашками, тот все еще стоял у окна, сжав кулаки.
— У меня в голове обрывки, — тихо проговорил Джисон, не глядя на него. — Как кинопленка, которую кто-то порезал ножницами. Я вижу лицо... женское, улыбается. Чувствую запах типографской краски. Слышу звук поезда. Но я не могу собрать это воедино. Я не знаю, чье это лицо. И куда шел тот поезд.
Минхо поставил чашку на подоконник, рядом с тем местом, где Джисон только что рисовал.
— Может, и не надо собирать, — сказал он. Джисон удивленно посмотрел на него. — Может, эти обрывки... они как те рисунки. Они просто есть.
Он сам удивился своим словам. Всю свою жизнь он был приучен к цели: выучить танец, попасть на сцену, добиться совершенства. Все должно было иметь структуру, начало и конец. А здесь, в этой комнате с человеком-загадкой, он вдруг открывал для себя красоту незавершенности.
Джисон смотрел на него, и в его глазах медленно рассеивался туман паники, сменяясь задумчивостью.
— Как мелодия из одной ноты? — тихо спросил он.
Минхо почувствовал, как в груди у него что-то откликается на эту фразу.
— Да, — кивнул он. — Как мелодия из одной ноты. Ее можно играть бесконечно, и она каждый раз будет звучать по-новому.
Джисон снова повернулся к окну. Он поднял руку и снова начал водить пальцем по стеклу. На этот раз он рисовал медленно, вдумчиво. Он нарисовал одинокий фонарь, точь-в-точь как в книге. Потом рядом — чашку. А потом, после паузы, провел волнистую линию, соединяющую их.
Минхо смотрел на этот примитивный, трогательный рисунок. И понял. Фонарь — это Джисон, потерянный в темноте. Чашка — это он, Минхо, и его ритуал, его маленькое, теплое убежище. А волнистая линия... это была та самая нота. Звук, связавший их.
Пар от их чашек поднимался вверх, смешивался и оседал на стекле, делая рисунок Джисона размытым, нечетким, эфемерным. Он был обречен исчезнуть, как только комната прогреется. Но сейчас он существовал. И в этой мимолетности была своя, хрупкая правда.
— Он исчезнет, — констатировал Джисон, глядя на свое творение.
— Да, — согласился Минхо. — Но мы видели, как он появлялся.
Джисон впервые за все время повернулся к нему с настоящей, не вымученной улыбкой. Она была робкой, едва тронувшей уголки его губ, но в ней была искра.
— Да, — прошептал он. — Мы видели.
Они допили свой чай, глядя на постепенно тающий на стекле рисунок. За окном кружился снег, засыпая следы на скамейке в саду. Но в комнате было тепло. И впервые за долгое время Минхо подумал, что, возможно, незавершенность — это не приговор, а форма свободы. Возможность начинать с чистого листа. Или с чистого стекла.