Глава 10. Первая нота новой мелодии
После той единственной ноты, прозвучавшей в темноте, в квартире что-то сдвинулось. Не громко и не резко, а так, как тает лед на стекле под утренним солнцем — медленно, почти незаметно, но необратимо. Тишина между ними не исчезла, но перестала быть стеной. Она стала мостом.
На следующее утро Минхо, заваривая чай, не просто поставил вторую чашку. Он поставил ее на тот край стола, который Джисон уже негласно занял. Маленький, бессознательный жест, отмечающий его присутствие не как гостя, а как частицы нового порядка вещей. Джисон кивнул, принимая чашку, и его пальцы на секунду дольше обычного сомкнулись вокруг глины, словно ощущая ее тепло не только снаружи, но и изнутри.
— Спасибо, — прошептал он, и это простое слово прозвучало как ключ, поворачивающийся в скважине.
В тот день они не говорили о прошлом. Они его обходили, как обходят хрупкие, неубранные осколки на полу. Вместо этого Минхо показал Джисону ту самую книгу стихов. Он не открыл ее, а просто положил между ними на диван, как археолог, предъявляющий коллеге артефакт, значение которого пока не ясно ни тому, ни другому.
Джисон взял ее с почтительным трепетом. Он не листал, а водил ладонью по обложке, снова и снова, с закрытыми глазами, будто считывая информацию через кожу.
— Здесь было больно, — сказал он наконец, не открывая глаз. — Не мне. Ему. Тому, кто был здесь до.
— Я знаю, — ответил Минхо.
— Но теперь... не так, — Джисон открыл глаза, и в них было не смятение, а странное, пронзительное понимание. — Теперь это просто боль. Как шрам. Он есть, но он не кровоточит.
Он посмотрел на Минхо, и в его взгляде читался вопрос, который он не решался задать. Минхо понял. «А твои шрамы? Они все еще кровоточат?»
Вместо ответа Минхо встал и подошел к пианино. На этот раз он не просто сидел. Он поставил на пюпитр тетрадь с нотами, которую не открывал месяцы. Он не играл. Он просто смотрел на страницы, испещренные знаками, которые когда-то были для него таким же естественным языком, как дыхание.
Джисон подошёл и встал рядом. Он смотрел на ноты, и на его лице отразилось легкое недоумение.
— Я не умею читать это, — признался он тихо. — Но я... чувствую. Вот здесь, — он ткнул пальцем в середину страницы, в место, где мелодия уходила в минор, в нисходящую, печальную последовательность аккордов, — здесь было грустно. Очень грустно.
Мурашки пробежали по коже Минхо. Он был прав. Это была та самая часть, которую он писал в самые тёмные дни после травмы.
— Да, — снова выдохнул он. Этого слова, казалось, было достаточно для целой исповеди.
Джисон обвел комнату взглядом, и его глаза остановились на старом планшете Минхо, валявшемся на полке рядом с каштаном.
— А что это? — спросил он.
— Ничего, — автоматически ответил Минхо. — Старые видео.
— Можно?
Минхо почувствовал, как в груди что-то сжалось. Старый инстинкт — спрятать, запереть, не пускать никого в самое больное место. Но он посмотрел на Джисона — на его открытое, наивное в своей прямоте лицо, на глаза, в которых не было жалости, а было лишь чистое, незамутненное любопытство. И кивнул.
Он включил планшет, нашел ту самую папку. Не ту, что с больничным снимком, а ту, что с видео с репетиций. Он нажал на первое, что попалось. На экране ожил он сам, летящий в сложном вращении по пустому залу. Музыки не было, только звук его тяжелого дыхания и скрип кроссовок о линолеум.
Минхо замер, ожидая привычного удара боли, укола стыда за того, кем он был и кем больше не станет.
Но боль не пришла. Вместо нее пришло странное, отстранённое удивление. «Боже, — подумал он, глядя на экран. — Я был так молод. Так сильно этого хотел».
Он чувствовал на себе взгляд Джисона. Ожидал увидеть в его глазах восхищение или, что хуже, жалость. Но когда он повернул голову, он увидел нечто иное. Джисон смотрел на экран с таким сосредоточенным, почти болезненным вниманием, будто пытался разгадать загадку.
— Ты... ты исчезал, — прошептал Джисон, не отрывая взгляда от видео.
— Что?
— Вот здесь, — Джисон указал на момент, где Минхо на экране делал прыжок, и на долю секунды его фигура сливалась с движением, становясь почти невесомой, чистым импульсом энергии. — Ты исчезал. Ты был не человеком. Ты был... музыкой.
Что-то в груди Минхо дрогнуло, надломилось и высвободилось. Все эти месяцы он думал о том танце как о чём-то утраченном, мертвом. Он видел в нем только напоминание о том, чего он лишился. А Джисон, этот потерянный мальчик с дырой в памяти, увидел в нем суть. Не форму, а содержание. Не тело, а душу движения.
Слезы, которых не было все эти долгие месяцы, внезапно подступили к горлу. Они не были горькими. Они были очищающими. Он не плакал о потере. Он плакал о той красоте, что когда-то в нем жила, и которую он так яростно хоронил.
Джисон испуганно посмотрел на него.
— Я сказал что-то не то?
— Нет, — голос Минхо сорвался. Он провёл рукой по глазам. — Нет. Ты сказал все правильно.
Он снова посмотрел на экран, на того парня, что исчезал в движении. И впервые подумал не «я больше не могу это делать», а «это было прекрасно». И это «было» не звучало как приговор. Оно звучало как факт. Как фундамент, на котором можно было строить что-то другое.
Он выключил планшет. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена этим новым, тихим знанием.
— Спасибо, — сказал Минхо, и его голос был твердым.
Джисон снова удивил его. Он не спросил «за что?». Он просто кивнул, как будто понимал. Потом его взгляд снова упал на пианино.
— А можно... — он сделал неуверенный шаг к инструменту, — можно я попробую? Одну ноту?
Минхо уступил ему место. Джисон с почти комической серьезностью уселся на табурет, выпрямил спину и сконцентрированно нахмурил брови. Он поднял палец и, после драматической паузы, с силой ткнул в ту же самую клавишу «до».
Звук снова заполнил комнату. Такой же чистый. Такой же одинокий.
Джисон отдернул палец и посмотрел на Минхо с детским восторгом.
— Я сделал это! — прошептал он, и в его глазах впервые за всё время появился не отсвет чужой тоски, а его собственный, живой огонек.
Минхо не сдержал улыбки. Она была робкой, неуверенной, как первый луч солнца после долгой полярной ночи. Но она была.
— Да, — сказал он. — Ты сделал. Это была хорошая нота.
И пока этот звук медленно растворялся в воздухе, Минхо почувствовал, как на дне его собственного онемевшего сердца что-то шевельнулось. Что-то маленькое и хрупкое. Что-то, что очень медленно, очень осторожно, начинало просыпаться.