Глава 9. Вдвоем в аквариуме тишины
Следующие несколько дней текли с той же неестественной, замедленной плавностью, что и предыдущие недели. Присутствие Джисона не взломало скорлупу апатии Минхо, а стало ее частью — тихим, почти неосязаемым элементом интерьера. Они существовали в квартире, как два пассажира в ночном поезде, молчаливо согласившиеся делить купе, не вторгаясь в личное пространство друг друга.
Утром Минхо по привычке ставил на стол две чашки. Джисон выпивал свою молча, сидя на краешке дивана, закутавшись в старый плед, который Минхо нашел для него в шкафу. Его движения были осторожными, лишенными всякой резкости, будто он боялся слишком громким жестом разбить хрупкое равновесие, что установилось между ними. Он почти не говорил, и Минхо не требовал слов. Ему было комфортно в этой тишине; она была знакомой, родной стихией.
Но иногда, краем глаза, Минхо замечал другое. Он видел, как взгляд Джисона, блуждающий по комнате, вдруг задерживался на каком-то предмете — на трещинке на потолке, на особом переплетении узора на ковре, на том самом каштане на полке — и в его глазах вспыхивала не вспышка узнавания, а нечто более глубокое и мучительное: тень воспоминания, которое невозможно ухватить. В такие моменты его пальцы бессознательно начинали теребить край пледа, и по его лицу пробегала судорога беззвучного отчаяния. Он не плакал. Казалось, он разучился это делать. Он просто замирал, погруженный в внутреннюю бурю, которая не находила выхода наружу.
Однажды вечером, когда сумерки сгустились до состояния сизой ваты за окнами, а в комнате царил почти непроглядный полумрак, Минхо сделал нечто, на что сам не ожидал от себя способным. Он не включил свет. Вместо этого он подошел к пианино, до которого все это время не дотрагивался, и сел на табурет. Он не играл. Он просто опустил крышку клавиатуры и положил на нее ладони, чувствуя под пальцами прохладу отполированного дерева.
Из темноты послышался шорох. Джисон поднял голову. Его силуэт на диване был едва различим.
— Ты играешь? — его голос прозвучал хриплым шепотом, разрывая многочасовое молчание.
— Раньше играл, — так же тихо ответил Минхо. — Теперь нет.
— Почему?
Вопрос повис в воздухе, простой и прямой. На него не было простого ответа. «Потому что я разучился», «потому что нет смысла», «потому что звук слишком громкий для этой тишины».
— Не знаю, — честно сказал Минхо. — Просто не могу.
Он услышал, как Джисон медленно встает с дивана. Его шаги были бесшумными по ковру. Он подошел и остановился в паре шагов от пианино, будто не решаясь приблизиться ближе.
— Мне... мне тоже что-то не даётся, — проговорил он, и слова давались ему с видимым трудом. — Я не могу вспомнить. Не могу сложить кусочки. Я чувствую их здесь, — он прижал кулак к груди, — острые, как стекла. Они режут изнутри. А сложить картину не получается.
Это была самая длинная речь, которую Минхо слышал от него. И в ней он узнал эхо собственного состояния. Не память резала его, а ее отсутствие — отсутствие будущего, которое он когда-то видел так ясно. Его кусочки тоже не складывались в целое.
Джисон сделал шаг вперед и кончиками пальцев коснулся крышки пианино рядом с рукой Минхо.
— Я чувствую, что должен был что-то закончить, — прошептал он. — Что-то очень важное. И я не могу уйти, пока не сделаю этого.
«Уйти куда?» — мог бы спросить Минхо. Но он понял. Не уйти из квартиры. Уйти из этого подвешенного состояния, из этого лимба, в котором они оба оказались.
Минхо медленно поднял крышку клавиатуры. Черные и белые клавиши блеснули в скудном свете с улицы, как ряд ровных, холодных зубов. Он не собирался играть. Он просто смотрел на них.
— Я тоже не закончил, — сказал он, глядя на клавиши, а не на Джисона. — У меня была другая музыка. Та, что в движении. Я не допел ее.
Он впервые за долгие месяцы произнёс это вслух. Не с болью, не с горечью. С констатацией факта, столь же неоспоримого, как и то, что за окном зима.
Джисон внимательно смотрел на него, и в его взгляде читалось не сочувствие, а глубинное, безмолвное понимание. Они были разными людьми с разными ранами, но их кровь текла из одной раны — раны незавершенности.
— Может, не обязательно допевать, — вдруг сказал Джисон. Его голос все еще был шепотом, но в нем появилась неуловимая нить задумчивости. — Может, можно... начать новую? С другого места.
Минхо перевел взгляд на него. В полумраке черты лица Джисона казались размытыми, почти призрачными. И в этот миг он снова увидел в нем того незримого соседа — не как напоминание о прошлом, а как мост к чему-то, что еще только могло бы быть.
Он не ответил. Он просто опустил указательный палец и нажал одну-единственную клавишу — «до» первой октавы. Звук, чистый, глубокий и одинокий, заполнил тишину, прозвучал и медленно растаял, впитываясь в стены и в их кожу.
Джисон не вздрогнул. Он закрыл глаза, прислушиваясь к эху.
В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь в ней жила нота. Одна-единственная, незавершенная нота. И в этой незавершенности сквозила не пустота, а странная, едва робкая возможность. Они сидели вдвоем в аквариуме тишины, и вода в нем, казалось, пошевельнулась, придя в движение от одного-единственного, крошечного всплеска.