Глава 8. Человек из дождя
Тишина после ухода призрака была не освобождением, а вакуумом. Минхо существовал в нем, как рыба в аквариуме, совершая медленные, заученные движения. Проснуться. Вскипятить воду. Одна чашка. Смотреть в окно. Его дни стекали друг в друга, бесцветные и безвкусные, как остывший чай.
Он больше не чувствовал ни тоски, ни острой боли от потери карьеры. Чувства притупились, оставив после себя ровный, серый фон. Мир снаружи будто накрыло стеклянным колпаком — он видел его, но не слышал и не ощущал. Снег за окном был просто белым шумом. Прогулки в саду — необходимостью выйти из клетки в чуть большую клетку.
Именно поэтому, когда в дверь постучали, в нем не вспыхнул ни страх, ни удивление. Произошло событие. Просто событие. Как ветка, упавшая с дерева. Как трещина на потолке. Он открыл дверь с тем же безразличием, с каким смотрел на закат.
Человек на пороге был частью этого же серого мира. Его затравленный вид, дрожь от холода, немой вопрос в глазах — все это было просто еще одним фактом, который нужно принять. Пригласить его внутрь было таким же автоматическим жестом, как поставить чайник. В опустевшей вселенной его квартиры появление другого потерянного тела не меняло ровным счетом ничего. Разве что добавляло объект для наблюдения.
Минхо смотрел, как незнакомец — Джисон — дрожал на его диване, и видел в нем отражение собственного онемения. Только онемение Джисона было свежим, острым, а его собственное — выдержанным, въевшимся в стены, как запах старой пыли.
Он заварил чай, поставил две чашки на стол и сел напротив. Он наблюдал. Наблюдал, как Джисон вглядывается в комнату с видом археолога, откапывающего собственные воспоминания. Наблюдал, как его пальцы, худые и бледные, скользят по обложке книги, будто считывая невидимую информацию. В его собственном сердце не было резонанса, лишь плоское признание: «А, так и ты тоже из этого мира. Из мира разбитых обещаний».
— Я не знаю, кто ты, — сказал Джисон, и его голос был похож на скрип ржавых качелей.
Минхо медленно покачал головой. Объяснять что-либо требовало энергии, которой у него не было.
— Это не важно, — ответил он, и это была чистая правда. Ни его имя, ни его прошлое, ни история этой квартиры не имели сейчас никакого значения. Важен был лишь сам факт: два человека в одной комнате, разделяющие одно и то же чувство не-принадлежности.
Он видел, как Джисон исследует пространство — не как чужое, а как забытое, и это не казалось странным. После месяцев безмолвного диалога с призраком живой, растерянный человек был почти логичным продолжением. Мир давно перестал быть для Минхо местом, подчиняющимся законам причин и следствий. Он был сюрреалистичным полотном, на котором появлялись и исчезали образы. Джисон был просто новым мазком.
Когда Джисон замолк, уставший от собственных сбивчивых попыток объясниться, Минхо просто кивнул в сторону коридора, где была свободная комната.
— Там можно остаться, — сказал он. В его голосе не было ни гостеприимства, ни отказ. Это было констатацией: есть комната. Есть крыша. Почему бы и нет?
Он не предлагал утешения, не задавал вопросов. Он был пустым сосудом, и появление Джисона не наполнило его, а лишь отдалось лёгким, глухим стуком о стенки. Но, возможно, именно эта полная, безоценочная тишина и стала для Джисона тем, в чем он нуждался — местом, где его безумие не осуждали, а принимали как данность. Местом, где можно было просто быть, не пытаясь что-то чувствовать или понимать.
Минхо снова подошел к окну. Ночь была все такой же темной, снег — таким же белым. Но теперь в отражении в стекле, за его спиной, сидел другой человек. И от этого мир не стал ни лучше, ни хуже. Он просто стал чуть более населенным. А в состоянии, когда тебе будто бы дела ни до чего нет, это — единственное изменение, которое ты способен признать.