Глава 7. Тот, кто стучится в дверь в полночь
Тишина после ухода призрака была иной. Не пустой, а... приглушенной. Словно в доме выключили едва уловимый, но важный фоновый звук, и теперь Минхо слышал только биение собственного сердца. Он пытался вернуться к ритму: чай по утрам, прогулки в саду, где снег теперь лежал ровным, нетронутым полотном. Но всё было не то. Комната, которая за осень стала ему домом, снова чувствовалась чужой. Слишком просторной. Слишком правильной.
Он сидел в темноте гостиной, не включая свет, и смотрел, как отблески уличных фонарей рисовали на стене бледные узоры. В этой полутьме прошлое казалось ближе, а граница между сном и явью — тоньше. Именно поэтому, когда в дверь постучали, он не испугался. Стук был негромким, неуверенным, словно стучащий сам не был уверен, ждут ли его здесь.
Минхо медленно подошёл к двери и открыл ее.
На пороге стоял молодой человек. Вид у него был потерянный, почти затравленный. Тонкое, бледное лицо, темные волосы, намокшие от ночной измороси, и огромные, бездонные глаза, в которых читалась такая глубокая, звериная усталость, что у Минхо сжалось сердце. На нём было лёгкое осеннее пальто, явно не подходящее для зимней ночи, а за плечами — потрёпанный рюкзак.
Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Незнакомец первым опустил взгляд.
— Простите, — его голос был тихим и хриплым, будто он давно не говорил вслух. — Я... я не знаю, куда идти.
Он сделал паузу, с трудом подбирая слова.
— Мне всегда снилось это место. Этот дом. Это окно, — он кивнул в сторону гостиной за спиной Минхо. — Снилось, будто я должен вернуться. Я не знаю почему. Я просто... я больше не мог нигде быть.
Что-то в этих словах, в этом взгляде, полном немого вопроса и надежды, пронзило Минхо насквозь. Это была не просьба о ночлеге. Это была просьба о причастии. Он молча отступил, приглашая войти.
Незнакомец осторожно переступил порог, как будто боясь спугнуть тени. Он замер посреди прихожей, и его плечи вдруг дёрнулись в сдавленном, беззвучном рыдании. Он закрыл лицо руками.
— Здесь пахнет... корицей, — выдохнул он сквозь пальцы, и это прозвучало как самое главное, самое необъяснимое открытие.
Минхо повёл его в гостиную, усадил на диван. Парень сидел сгорбившись, мелко дрожа, и бессознательно гладил ладонью подушку, будто узнавая ее текстуру.
— Меня зовут Ли Минхо, — тихо сказал он. — Ты... ты знаешь своё имя?
Тот поднял на него взгляд, и в глубине его глаз что-то дрогнуло.
— Джисон. Хан Джисон, — он произнёс это неуверенно, будто проверяя звучание на вкус. Потом его взгляд упал на полку, где стояла книга осенних стихов рядом с поблёкшим каштаном. Он медленно поднялся, подошёл к ней и провёл пальцами по корешку. — Эта книга... Я ее...
Он не закончил. Он взял ее, и она сама раскрылась на той самой странице, с рисунком одинокого фонаря и двумя карандашными словами: «Я понимаю».
Джисон замер, вглядываясь в страницу. Потом его пальцы потянулись к карману пальто. Он вынул смятый, потёртый на сгибах листок и развернул его. Это был карандашный набросок. Тот самый фонарь. Тот же ракурс, те же штрихи. Но нарисованный не в прошлом, а сейчас, живой, дрожащей рукой.
— Я не знаю, кто ты, — прошептал Джисон, обращаясь к Минхо, но глядя куда-то сквозь него. — Я не знаю, почему я здесь. Но я чувствую, что должен был вернуться. Что я что-то забыл. Что-то очень важное.
Минхо смотрел на него, и все внутри него затихало. Он смотрел на живого, дышащего человека, в котором пульсировала та самая, знакомая до слез, осенняя тоска. Его незримый сосед не исчез. Он прошёл сквозь холод и тьму и вернулся к своему очагу. Не как призрак, а как путник, который наконец-то нашел дорогу домой.
— Ничего, — так же тихо ответил Минхо. — Ты ничего не забыл. Все на месте.
Он подошел к кухне, чтобы заварить чай. С двумя чашками. И впервые за долгое время в его уединении не было одиночества. Было ожидание.